Кирилл Теслёнок – Чёрная Пятница! (страница 9)

— Криво сидел, — сообщила она стене.

— Спасибо, стена оценила.

— Пошли, Кротов. Одежда сама себя не купит.

Магазин нашёлся этажом выше. Из тех, где вещей мало, света много, а ценники перевёрнуты лицом вниз, чтобы покупатель не сбежал раньше времени.

Лера двигалась между вешалок, как хищник по знакомым угодьям. Снимала, прикладывала ко мне, вешала обратно. Через десять минут на моих руках лежала стопка: тёмная водолазка, чёрный пиджак из мягкой шерсти и брюки цвета «глубокая ночь в промзоне».

Из примерочной я вышел с претензиями.

— Лера, брюки слишком узкие.

— Они по размеру. Это называется «посадка».

— Это называется «ограничение подвижности». Как я в них буду убегать?

— От кого?

— Неважно от кого, желающие всегда есть. В одежде должно быть удобно. Бег, прыжок через прилавок, удар шваброй с разворота, ага?

— В клубе не будет швабры.

— Швабра будет там, где буду я. Это вопрос времени.

Лера вздохнула и принесла брюки посвободнее. Я придирчиво проверил карманы.

— Так. Сюда должна влезать горсть пятнашек, ручка-мультитул и талончик Аркадича. Это программа-минимум. Программа-максимум включает соль в бумажном пакетике.

— Кротов, это просто одежда. Что ты от неё хочешь?

— Инвентарь не обсуждается. Персонаж без инвентаря — это труп с хорошей причёской.

Карманы оказались глубокими. Пиджак я тоже одобрил.

Водолазка была идеальна: тянется, не сковывает, ворот высокий. Если кто-то опять полезет к моей шее, у него будет лишний слой ткани на пути. Не броня, но психологически приятно.

На кассе высветилась сумма: тридцать восемь тысяч с копейками. Жабо-бухгалтер внутри набрал воздуха для предсмертной арии, но я его придушил заготовленным аргументом: социальный стелс, статы, Харизма.

Достал из внутреннего кармана кирпич пятитысячных, отслюнявил восемь бумажек.

Лера смотрела на кирпич так, как я утром смотрел на цену стрижки.

— Кротов. Что это.

— Наличные. Древнее платёжное средство, до сих пор в ходу.

— Это… — она понизила голос до шёпота. — … двести тысяч⁈

— Уже сто шестьдесят две. Жизнь дорожает.

— Ты ходишь по Москве с пачкой налички в худи⁈

— Аномальный кэшбэк, Соколова, — я скромно пожал плечами. — Опасные условия труда компенсируются хорошей маржой. Один клиент недавно расплатился щедро. Правда, перед этим он вылез из живота другого клиента, но деньги не пахнут. Я проверял. Почти не пахнут.

Кассирша, слышавшая половину диалога, пробила чек с лицом человека, решившего ничего не уточнять. Правильное решение, профессиональное. Я бы её взял сменщицей.

Переодеться меня заставили прямо в магазине. Старое худи и джинсы уехали в фирменный пакет, кепка «Рыбалка — это диагноз» отправилась туда же, несмотря на мои возражения, что она охрененная.

Из зеркала у выхода на меня снова глянул тот незнакомый тип. Тёмная водолазка, пиджак, свежая стрижка. Тип выглядел как человек, у которого всё хорошо. Врал, конечно, но врал убедительно. Для клуба сойдёт.

На улице темнело. Лера вызвала второе такси, и снова бизнес, и на этот раз я даже не пикнул. Прогресс. Или контузия от ценников, тут сложно отличить.

В машине она вбила адрес и повернулась ко мне:

— Чернопрудово. Заедем к тебе, заберёшь всё, что нужно. Перстень не снимай.

— Перстень я даже в душе не снимаю.

— И слушай внимательно, Кротов, — сапфировые глаза смотрели серьёзно. — Я не могу знать, что там будет, но… В клубе не пей ничего, что тебе нальют первым. Не называй никому полного имени. И ради всего святого, не пытайся никому ничего продать.

— Последнее не обещаю.

— Кротов.

— У меня рефлекс, Соколова. Кто-то жалуется на жизнь, а у меня рука сама тянется предложить сопутствующий товар.

Мерседес выехал на шоссе. Впереди, где-то за серыми панельками и трубами ТЭЦ, ждало Чернопрудово, а за ним вечер, клуб «Полночь» и Рейвер со своей крайне важной информацией.

Вторая бутылочка воды из подстаканника перекочевала в рюкзак. Лера сделала вид, что не заметила. Я сделал вид, что поверил.

Таксист высадил нас там, где навигатор сдался.

— Дальше дороги нет, — сказал он, вглядываясь в лобовое стекло с сомнением человека, которому машина дороже чаевых. — То есть она есть, но я туда не поеду. У меня подвеска и семья.

Я его понимал. Впереди улица сужалась в горло из бетонных заборов, а фонари стояли через один, и работало из них примерно полторы штуки.

Мы вылезли. Мерседес развернулся с такой скоростью, будто вспомнил, что забыл выключить утюг.

— Гостеприимно, — заметил я, оглядываясь. В этой части Чернопрудово я был впервые. — Чувствуется рука дизайнера.

— Адрес с карточки, — Лера сверилась с телефоном. — Близко. Идём пешком, тут метров семьсот.

— Семьсот метров по промзоне в ночи и в новых ботинках. Знаешь, Соколова, у меня было много странных свиданий… вру, не было. Но это всё равно вошло бы в топ.

— Это не свидание, Кротов, — голос был холодным, но по ее губам скользнула легкая улыбка.

— Конечно нет. На свидании один из двоих обычно не несёт в кармане горсть советской мелочи и звёздочку с Лениным.

Мы пошли. Её массивные платформы стучали по асфальту гулко и уверенно, мои новые подошвы шуршали непривычно тихо. Я всё ещё не сроднился с этой одеждой. Пиджак сидел отлично, но ощущался как чужая шкура: слишком мягкий, слишком правильный. В худи я был собой. Пиджак как будто носил некто, кто играет меня в дорогом сериале.

— Напомни план, — сказал я. — Заходим, находим Рейвера, слушаем его крайне важную информацию, не умираем, уходим. Так?

— Примерно. Ещё желательно не привлекать внимания.

— Со мной это просто. Я двадцать лет тренировался быть незаметным. У меня даже кличка в школе была Крот. Кровожадный зверь, которого никто не видит. Без шуток, кроты реально кровожадные.

— Кротов, у тебя на пальце перстень древней сущности с Садового кольца, а сегодня о тебе узнала половина барахолки. Ты незаметен, как пожар в цирке.

— Пожар в цирке тоже сначала никто не замечает. Все думают, это часть номера.

Лера хмыкнула. По её меркам это был почти хохот.

Первые метров двести Чернопрудово притворялось обычным районом. Гаражный кооператив, будка охраны с синим телевизорным светом в окошке, чей-то жигуль на кирпичах, доживающий пенсию. Знакомая, почти уютная разруха. В такой я жил, работал, учился и намеревался однажды разбогатеть.

А потом что-то поехало.

Незаметно, без спецэффектов. Просто заборы стали выше. Ржавчина на гаражах гуще, узорчатее, будто её кто-то выращивал с любовью. Тополя вдоль дороги стояли слишком ровно, как очередь. И тишина сгустилась: шум МКАДа, который в Москве слышно отовсюду и всегда, куда-то делся, словно город прикрутили за громкость.

— Чувствуешь? — тихо спросила Лера.

— Ага. МКАД выключили. Мерзавцы.

— Кулон холодеет. Пока терпимо, но холодеет.

Я машинально коснулся воротника, где с изнанки была приколота октябрятская звёздочка. Ленин на месте, молодой, лысый [1] и спокойный. Хоть кто-то в этой прогулке сохранял оптимизм.

Разговор сам собой скис. Ещё пять минут назад мы пикировались, а теперь шли молча и слушали собственные шаги. В новом пиджаке я вдруг почувствовал себя предельно глупо. Вокруг ржавые гаражи, бурьян в трещинах асфальта, а я иду весь такой смарт-кэжуал, за тридцать восемь косарей, свежестриженный за пять. Как торт на помойке.