Кирилл Теслёнок – Чёрная Пятница! (страница 21)
Чьи очки, Лера?
Я перебрал в голове её досье, то немногое, что она выдала мне своими чайными ложечками. Родители живы, обычные, мебельный бизнес. Про дедушек и бабушек ни слова. Про то, что было в детстве, кроме психологов и угрозы дурки, тоже ни слова. Белых пятен в её биографии больше, чем заполненных, и вот сейчас в одно из этих пятен ткнули пальцем, и оттуда хлынуло.
Рейвер за столом не двигался. Сочувствие даже не пытался изображать. Он взял свой бокал, отпил и смотрел на плачущую девушку поверх стекла. Без жалости. Но, как ни странно, и без холода. Так смотрит врач, который сам только что сделал болезненный укол и теперь ждёт, когда подействует. Со знанием того, что по-другому было нельзя.
Не знаю, что бесило больше: его спокойствие или то, что оно выглядело уместным.
Лера плакала долго. По моим дедовским минуты три, а для плачущего человека это вечность. Очки она так и держала у лица, и я видел, как между её пальцев блестят мокрые дорожки, размывая стрелки.
А потом Рейвер поставил бокал и заговорил.
И вот тут он снова стал третьим Рейвером за вечер. Топ-манагер и трикстер сидели в своих углах тихо.
Сергей говорил, наклонившись вперёд, глядя ей в макушку, потому что лица она не поднимала, и жестикулировал так, что мне через стекло было почти слышно. Ладонь рубила воздух. Указательный палец втыкался в столешницу, раз, другой, третий, как будто он пришпиливал к столу пункты плана. Потом сжатый кулак ударил в раскрытую ладонь. И ещё раз. И ещё.
Я не умею читать по губам. Но язык тела у него был такой, что перевод не требовался. Шла жесткая накачка перед боем. Что-то из серии «хватит реветь, боец, вытирай сопли, мы этих тварей найдём, вскроем и разберём на сувениры, я лично гарантирую». С поправкой на лексикон Рейвера, вероятно, в выражениях покрепче.
И Лера подняла голову.
Глаза опухшие, стрелки поплыли, на скулах красные пятна. Но подбородок уже не дрожал. Она слушала, сжимая очки в кулаке, и медленно, миллиметр за миллиметром, кивала.
Он её вербовал. Прямо у меня на глазах, за глухим стеклом, охотник вербовал мою напарницу под какое-то своё знамя. Сначала вскрыл её старым хламом из ящика, довёл до слёз, а теперь собирал обратно, но уже по своему чертежу.
Классика продаж, между прочим. Сначала покажи клиенту его боль, потом продай лекарство. Нас на вводном тренинге по мерчандайзингу учили, только там речь шла про йогурты.
Ну люди, ну йогурты, не велика разница если подумать. Вон, ДНК банана с ДНК человека на пятьдесят процентов совпадает, у нас больше общего, если так подумать.
Мне захотелось стукнуть в стекло. Просто чтобы напомнить: эй, я тут, я всё вижу, полегче с моим напарником. Я даже руку поднял.
И не стукнул.
Стекло запотело. Не с моей стороны, а с той. С освещённой.
Прямо по центру, на уровне человеческого лица, на тёмном глянце расцвело пятно конденсата. Круглое, размером с блюдце, с рваными краями. Так запотевает окно автобуса, когда прижимаешься к нему и дышишь. Кто-то с той стороны подошёл к зеркалу вплотную, наклонился и выдохнул.
Только с той стороны к зеркалу никто не подходил.
Рейвер сидел за столом, в четырёх метрах, и стучал кулаком в ладонь. Лера сидела напротив него. Кислотных девиц в комнате не было, все вышли в начале переговоров. Между зеркалом и всеми ними лежало пустое, хорошо освещённое пространство, и в этом пространстве не было никого.
А пятно на стекле было. И оно росло. По краю наползал свежий конденсат, как будто дышащий не отходил, а стоял, приблизив невидимое лицо вплотную, нос к носу со мной, и между нами было сантиметра два и одно стекло.
Я не дышал. Стоял, поднятая для стука рука так и висела в воздухе, и чувствовал, как по хребту от поясницы к затылку ползут мурашки.
А потом по запотевшему пятну, сверху вниз, поползла тонкая полоса. Чистая, ровная. По ней тут же побежала вторая, под углом. И третья…
Кто-то водил по конденсату пальцем с той стороны. Неторопливо и аккуратно, с нажимом, как выводят буквы на замёрзшем окне трамвая.
Он старался специально для зрителя в первом ряду.
Девять букв.
«Отвернись»
Глава 6
Вип-программа, все включено
Полоса под последней буквой жирно подчеркнула слово и остановилась. Пятно висело на стекле, медленно оплывая каплями, и за ним, в четырёх метрах, Лера вытирала глаза, а Рейвер ей говорил что-то утешительное…
Буквы на стекле не спешили исчезать. Висели передо мной, выведенные в конденсате чьим-то пальцем, и терпеливо ждали реакции.
А я стоял и не отворачивался.
Не потому что храбрый. Храбрость в моём прайсе вообще не значится, это позиция с отрицательной маржой. Просто мозг, натасканный годами работы на кассе, уже щёлкал костяшками счётов.
Смотрите сами. Если бы эта штука с той стороны хотела меня убить, она бы не писала записки. Стекло-шпион для неё явно не преграда, раз она дышит сквозь него, как через форточку. Значит, убивать меня не входит в план.
А если тебя не убивают, а просят, значит, ты сторона переговоров. А сторона переговоров имеет право на встречное предложение.
Ну и самое главное, Правило клуба. Запрещено проливать Кровь. Каким бы ты бугром не был, а Правила локации обязан уважать.
Лера бы сейчас прожгла меня взглядом и прошипела: «Кротов, не смей». Но Лера сидела за стеклом, вытирала слёзы над сломанными очками и меня не видела. А Рейвер вообще, жопой чую, налил этой невидимой сущности бокал и предложил сигарету, из чего следовало, что она тут постоялец со скидочной картой, а не залётный людоед.
Клиент. Передо мной был клиент. А с клиентами я работать умею.
Поясница, мой личный аномальный датчик, зудела ровно, без истерики. Как будто говорила: «Ситуация штатная, но пересчитай сдачу дважды».
Я наклонился к стеклу, выдохнул на него и вывел пальцем, стараясь писать разборчиво, печатными:
«А СКОЛЬКО ДАШЬ?»
Мой след получился тёплым, мутным и позорно недолговечным. Буквы поплыли и растаяли секунд за десять, как дешёвая наклейка на просрочке. Даже обидно. У сущности вон каллиграфия держится, а у меня расходный материал.
Потом я стал ждать.
Часы на запястье тикали. Дедовский хронограф, единственная вещь в этом клубе, которая жила по земному времени и плевала на все чокнутые изнаночные законы. Тик. Тик. Тик.
За стеклом Рейвер что-то втолковывал Лере, наклонившись вперёд. Она кивала, комкая в кулаке платок. Вербовка шла полным ходом, судя по позам. А в мою смотровую комнатку тем временем начал просачиваться ответ.
Сначала стекло в одном месте помутнело. Потом мутное пятно схватилось изморозью, и по ней, словно кто-то процарапывал ногтем по инею, проступили цифры:
«1000».
Каждая цифра обросла ледяной каймой, и от стекла ощутимо потянуло холодом, как от открытой морозилки с пельменями.
Тысяча. Хм.
Тысяча чего, простите? Рубли тут вне закона, я помню Правила на карточке. Значит, тысяча чего-то другого. Воспоминаний? Секунд жизни? Приседаний?
Подзатыльников? Нет, подзатыльников вряд ли. В Клубе кровь запрещено проливать по Правилам. От тысячи подзатыльников у меня мозги точно выйдут проветриться, и Клуб за убийство накажет. Так что вряд ли это угроза физической расправы.
Нормальный человек на этом месте кивнул бы и отвернулся. Но нормальный человек не работает ночным кассиром в аномальном ларьке и не знает главного закона торговли: первая цена никогда не бывает последней. Первая цена существует для того, чтобы прощупать лоха.
А ещё, если честно, мне хотелось потянуть время. Пока идёт торг, я стою лицом к стеклу и вижу кабинет. Каждая лишняя секунда наблюдения шла мне в актив, как бесплатная инвентаризация чужого склада.
И самое главное — смогу ли я поймать эту неведомую срань на нарушение Правила Клуба про оплату деньгами?
Я снова дохнул на стекло и вывел одно слово:
«МАЛО».
Ответ прилетел не сразу, но зато с эффектами, за которые в кино доплачивают.
Температура в комнатке рухнула. Резко, скачком, будто кто-то распахнул дверь в январь. Выдох вырвался у меня изо рта белым паром, а пальцы обожгло холодом металла.
И тогда стекло аж затрещало от холода. Сухой резкий щелчок, потом ещё один, и цифры выбились на поверхности рывками, как будто их не писали, а вырубали зубилом:
«10000».
Хрусть.
Последний звук был другим. Тише, ближе и куда неприятнее. Я скосил глаза в нижний угол и увидел то, что мгновенно перевело моего внутреннего жабо-бухгалтера из режима «торгуемся» в режим «фиксируем прибыль и бежим».
По углу стекла разбежалась паутинка микротрещин. Тонкая, аккуратная, почти красивая. На стекле, которое, судя по толщине и тонировке, должно держать выстрел в упор и не поморщиться.
Тут во мне заговорил не кассир, а логист. Третий курс, лекции по сопромату, на которых я спал, но конспектировал. Любой материал имеет предел прочности. Когда на несущей конструкции появляются трещины, грамотный специалист не выясняет, сколько ещё она выдержит.
Пора подписывать акт и валить с объекта!