Кирилл Теслёнок – Чёрная Пятница! (страница 22)

Десять тысяч. Рост ставки в десять раз за один раунд. Контрагент нервничает, и его нервы уже отражаются на состоянии основных фондов. Продолжать торг в таких условиях может либо гений, либо будущий экспонат.

Я посмотрел туда, где по моим прикидкам находился собеседник, и медленно, солидно кивнул. Как кивают оптовому покупателю: уважаю, договорились, счёт выставлю позже…

И ровно в эту секунду за моей спиной скрипнула дверь.

Я подпрыгнул. Честно, некрасиво, всем телом подпрыгнул. Вот так всегда: с потусторонней тварью торгуешься спокойно, а от дверной петли душа уходит в кроссовки.

В комнату вошла девушка. Персонал, из этих, с подиума: идеальная осанка, цветастое нечто вместо прически, идеальная улыбка, светящийся штрих-код на шее, полускрытый воротником.

— Прошу прощения, если потревожила, — произнесла она голосом диктора из лифта. — Хозяин просил, чтобы гость не скучал. Фирменный коктейль «Тринадцатый час». За счёт заведения.

За счёт заведения. Ага. Помню я, как тут считают счёт. Оплата воспоминаниями, годами и аллергией на тунца.

— Спасибо, я пока перевариваю впечатления, — сказал я, но стакан всё-таки разглядел.

Осматривать было что.

В стакане плескалась жидкость цвета грозового неба, а в ней плавали кубики льда. Лёд не таял. Совсем. И внутри каждого кубика, как мошки в янтаре, застыли крошечные шестерёнки. Часовые, ровненькие, с зубчиками. Одна, кажется, ещё и проворачивалась потихоньку.

— У вас в напитке запчасти, — вежливо заметил я. — Ради него часы разобрали?

— Шестерёнки съедобны, — отозвалась девушка без паузы, как автоответчик. — Карамель холодной вытяжки на часовом масле. Авторская подача. Символизируют время, которое гость проводит у нас с удовольствием.

— А лёд почему не тает?

— Лёд заморожен из особой воды. Она помнит зиму.

— Вода с хорошей памятью, — покивал я. — Завидую. Моя память вот подсказывает, что у меня гастрит, изжога и предписание гастроэнтеролога. Так что давайте по-другому.

Девушка чуть наклонила голову, изображая внимание. Я набрал воздуха и включил его. Режим душного покупателя. Тот самый, от которого стонут все колл-центры страны и который я лично изучал по ту сторону прилавка.

— Мне, пожалуйста, просто воду. Но не из кулера, кулеры не мыты с открытия. Артезианскую, из скважины не глубже ста метров, комнатной температуры. Комнатной, это двадцать два градуса, а не «постояла на баре». В стеклянной таре, пластик выделяет микрочастицы. Без газа, газ раздражает слизистую. И сертификат соответствия покажите, пожалуйста, с мокрой печатью, потому что от московского водопровода у меня изжога, а от вашей воды с памятью, боюсь, начнётся амнезия. И чек. Отдельный. Даже если бесплатно. Особенно если бесплатно.

Девушка зависла. По-настоящему, как старый ноутбук на сорока вкладках: улыбка застыла, взгляд ушёл в пустоту, и я почти услышал, как где-то внутри неё шуршит кассовая лента, не находя нужного скрипта.

Похоже, за всю историю клуба, где расплачиваются кровью и душами, никто ещё не спрашивал у них сертификат соответствия.

Секунды через три она моргнула, словно перезагрузилась, и поклонилась.

— Я уточню наличие… сертификата. У администрации.

— Уточните, — милостиво разрешил я. — Я не тороплюсь. Наверное.

Удалилась она так же беззвучно, как пришла, вместе с подносом и стаканом. Дверь мягко прикрылась.

А дальше случилось интересное.

Из коридора донёсся звук. Короткий, отчётливый, ни с чем не перепутаешь: плеск жидкости о землю. Потом лёгкое звяканье стакана о поднос и удаляющаяся тишина её шагов, если тишина умеет удаляться.

Она вылила коктейль. Прямо там, в коридоре, в декоративную кадку с папоротником, что стояла у входа в мою комнатку. Не понесла обратно в бар, не оприходовала как возврат. Утилизировала на месте, в трёх метрах от клиента.

Любой ретейлер знает: возврат товара — это норма жизни. Если товар не возвращают, а уничтожают, значит, товар нельзя возвращать. Значит, этот коктейль был налит лично для меня и после отказа стал непригоден для других. Как лекарство по рецепту.

Или как наживка, рассчитанная на конкретную рыбу.

Интересная деталь. Мысленно записываю в блокнот: то, что в «Полночи» налили для гостя, обратно на бар не поедет. Пункт второй, шёпотом: бедный папоротник.

Я вернулся к стеклу. И вот тут блокнот пришлось открывать заново.

В кабинете за зеркалом всё выглядело почти по-прежнему. Рейвер разливался соловьём, Лера уже не плакала, сидела прямая, собранная, только глаза покрасневшие. Обычная картина деловых переговоров.

Почти обычная.

Третий бокал, тот самый, который Рейвер налил предположительно мне, стоял пустой. До донышка. А на кромке остался след: пепельно-серый мазок, смахивающий на смазанную помаду, если бывает помада цвета остывшей золы.

Кто-то выпил. Аккуратно, не пролив ни капли, пока я тут развлекал персонал требованиями о мокрой печати.

Взгляд сам собой перескочил на портсигар, который Рейвер оставил открытым на столе. Там вроде как лежало шесть сигарет, я машинально пересчитал, привычка кассира. Теперь их было пять.

А над пепельницей, в которую никто при мне не стряхивал, поднималась тонкая струйка дыма. Ровная, спокойная, от горки свежего пепла. Кто-то покурил. С удовольствием, не торопясь, до фильтра.

Невидимый клиент принял угощение по полной программе. И бокал, и сигарету. Культурный. С такими приятно иметь дело: не хамят, не задерживают очередь, ставки поднимают в десять раз без напоминания.

И еще, он это сделал буквально за пару минут, пока я не смотрел и болтал с девицей. Как будто бы на то, чтобы опустошить бокали с наслаждением выкурить сигарету нужно как минимум минут пятнадцать…

Я подался ближе к стеклу, пытаясь разглядеть, нет ли на кресле вмятины, следа, хоть чего-нибудь материально ответственного. И в этот момент стекло умерло.

С той стороны оно всё целиком, от угла до угла, одним махом затянулось конденсатом. Густым, молочным, непроглядным, как лобовуха «жигулей» в декабре. Кабинет, Лера, Рейвер, пустое кресло, дымок над пепельницей растворились в белёсой мути за какую-то секунду.

Чтобы вот так запотело двустороннее зеркало размером со стену, на него надо дышать. Долго. Или иметь очень большие лёгкие. Или быть очень большим самому и стоять к стеклу вплотную, всей своей невидимой тушей, ровно напротив меня.

Тик, сказали дедовские часы. Тик. Тик.

Я стоял перед белой стеной конденсата, смотрел на исчезающую в углу паутинку трещин и думал две мысли одновременно.

Первая: сделку я зафиксировал, кивок был, свидетелей нет, но эти ребята, судя по всему, уважают договор.

Вторая, куда более насущная: мои десять тысяч. Десять тысяч чего именно, уточнить я не успел. Где они?

И тут снизу… меня пощупал Холод. Прям из моего собственного кармана джинсов. Точнее, брюк. Костюмных, дорогих, купленных сегодня под конвоем Леры.

Карман промёрз. Как будто я сунул туда мороженое и забыл на час.

А потом внутри что-то хрустнуло.

Рука нырнула в карман раньше, чем мозг успел выдать предупреждение о технике безопасности. Пальцы обожгло льдом, и на свет появилась она.

Зелёная пачка, перетянутая полоской бумаги. Тугая такая, ровная, как из банковской упаковки.

Доллары. Стодолларовые купюры. Целая пачка стодолларовых купюр, ледяная настолько, что пальцы прилипали, будто к качелям в январе.

Я стоял и смотрел на неё, а внутренний жабо-бухгалтер медленно поднимался со своего болотного трона, снимал очки и вытирал скупую слезу.

Десять тысяч. Оно расплатилось долларами, наплевав на Правила Клуба? Я, дурак, торговался в уме за рубли, а контрагент оперировал твёрдой валютой. Вот что значит старая школа. Вот с кого надо брать пример, а не с наших оптовиков, которые за пакет-майку в шесть пятьдесят готовы душу вытрясти.

Сумма в голове конвертировалась сама, со скоростью кассового сканера. По текущему курсу выходило… выходило столько, что моя месячная зарплата даже вместе с аномальным кэшбэком нервно закурила в сторонке.

Так, спокойно, Кротов. Наличность сначала проверяют, только потом любят.

Руки заработали на автомате, время за кассой не пропьёшь. Я вытянул верхнюю купюру, поднёс к торшеру, посмотрел на просвет. Водяной знак на месте. Защитная полоса на месте.

Франклин смотрел на меня с лёгким осуждением, но это у него выражение лица такое, он на всех так смотрит.

Купюры старого образца, но вроде ещё в ходу. Бумага плотная, приятная. Пока всё шло подозрительно хорошо.

А потом я глянул на серийный номер. И вытащил вторую купюру. И третью. И пролистал веером всю пачку.

Номер был один. Один и тот же серийный номер на всех ста бумажках, до последней циферки.

— Да вы издеваетесь, — сказал я вслух пустой комнате. — Накололи! Классика жанра!

Для Изнанки, наверное, нормально: зачем сущности, которая дышит сквозь пуленепробиваемое стекло, заморачиваться уникальными номерами. Она, может, вообще не понимает, зачем людям на деньгах циферки. А вот для человеческого банка сто одинаковых Франклинов означают ровно одно: товарищ майор, скорый суд и статья про фальшивомонетничество.

Возможно, это был способ для Сущности обойти Правило Клуба на запрет валюты. Какая-то хитрая юридическая лазейка, мелкий шрифт. Но мне с того не легче!

Придётся это как-то легализовать. Мелкими партиями, через обменники в разных концах города, не больше одной купюры в руки… Внутренний жабо-бухгалтер уже чертил схематозу, а я тем временем машинально понюхал пачку.