Кирилл Теслёнок – Чёрная Пятница! (страница 20)

Одностороннее зеркало. Классика жанра: из кабинета это солидная тёмная панель, а отсюда кинотеатр. Комната для наблюдения за переговорами. Интересно, она у него одна или тут весь этаж такой, слоёный, как вафля?

Я отступил на шаг и посмотрел под ноги.

На полу, у самого стекла, темнели капли. Несколько штук, мелкие, уже подсохшие. Я присел.

Капли слабо светились. Синим. Тем самым люминесцентным, ядовитым синим, которым был забрызган фартук Рейвера и край его маски, когда он вошёл к нам, вытирая руки платком.

Так-так-так, Сергунька. Кажись тебя взяли с поличным, клятый подглядун.

Значит, пока мы с Лерой сидели в кабинете и разглядывали зубную коллекцию, кто-то стоял вот здесь, у этого стекла, в фартуке, с которого ещё капало. Стоял и смотрел на нас. Изучал. Как мы сидим, куда смотрим, как я вожу носом над сферой, как Лера бледнеет.

Рейвер наблюдал за нами до того, как выйти. Всю дорогу. Опоздание, «дела, плотный наплыв», это всё был спектакль второго ряда, а первым рядом было вот это стекло.

Но самое интересное даже не это.

Я выпрямился и посмотрел в кабинет уже другими глазами.

Комнат в этом клубе, надо думать, десятки. Меня могли посадить в любую: с диванчиком, с бильярдом, с аквариумом, где плавает что-нибудь несъедобное. Но меня привели именно сюда. В смотровую. К стеклу, за которым мой напарник остался наедине с человеком, у которого в тело вшиты Правила, а на столе пульт от чужой боли.

Рейвер хотел, чтобы я это видел. Специально. Он выставил меня за дверь и тут же усадил в первый ряд.

Но звук отрезал.

И вот это самое интересное. Смотри, Денис, но не слушай. Видь, но не знай. Что это за информация такая, которую мне нельзя услышать, но сам факт разговора мне знать положено? Зачем показывать переговоры человеку, от которого скрываешь их содержание?

Вариантов было несколько, и все мне не нравились.

Может, он страхуется: если с Лерой что-то пойдёт не так, у него есть свидетель, что разговор был мирным. Может, наоборот, проверяет меня: брошусь ли я ломать стекло, если Лере станет плохо. А может, это его версия честности. Мол, я от тебя ничего не прячу, стажёр, вот они, сидят, разговаривают, всё прозрачно. Буквально.

Ладно. Подслушать не выйдет, стекло глухое, а ковырять его ручкой-мультитулом в гостях невежливо и, подозреваю, дорого.

Но касса учит читать людей без звука: по плечам, по рукам, по тому, как человек тянется за кошельком или не тянется. Мимика врёт реже слов, ей просто лень.

Я придвинул к стеклу кресло, уселся поудобнее, достал из кармана бутылочку воды из такси и свинтил крышку. Промочу горло остатками воды.

Посмотрим кино, раз пригласили.

На экране Рейвер говорил, неторопливо, с паузами. Лера сидела очень прямо.

Весь вечер я наблюдал Сергуньку вальяжного, растёкшегося по креслу трикстера, который сидит вразвалочку, ржёт, хамит с ленцой и щёлкает ногтем по чужим зубам.

Сейчас за стеклом сидел другой человек.

Стоило двери за мной закрыться, и улыбка ушла с его лица, как вода в сливное отверстие. Спина выпрямилась. Локти легли на стол, ладони сцепились в замок, голова чуть склонилась в сторону собеседницы. Ни одного лишнего движения, ни одной ужимки.

Знакомая поза, если что. Так региональные директора перетирают тет-а-тет годовые бюджеты в переговорке со стеклянными стенами, пока простые смертные носят мимо коробки. Поза «мы оба серьёзные люди и оба это знаем».

Рейвер разговаривал с Лерой как с равной.

Погодь… С Лерой? С двадцатилетней студенткой третьего курса, у которой из активов чёрный блокнотик, обсидиановый кулон и свита из трёх альтушек?

Либо я чего-то сильно не знал про Леру, либо… Нет, без «либо». Я просто чего-то сильно не знал про Леру. Уже привычное состояние, между прочим. Пора завести под это отдельную полку.

Разговор шёл ровно. Рейвер говорил длинными кусками, Лера отвечала коротко, раза в четыре короче. Классическая переговорная асимметрия: один продаёт, другой держит цену.

Потом Рейвер полез во внутренний карман и достал портсигар. Металлический, потёртый, старомодный, из тех, что останавливают пули в плохих фильмах. Раскрыл, протянул Лере.

Лера качнула головой. Ожидаемо. Наша королева не курит, не пьёт ничего крепче матчи и смотрит на мой крепкий чаек как на биологическое оружие.

И вот тут пошла странность.

Рейвер не убрал портсигар. Он, не глядя, не прерывая своего монолога, подвинул его открытым по столу. В сторону, к пустому месту. Ровно туда, где стоял третий бокал, полный, который вроде как для меня.

Портсигар лёг рядом с бокалом. Типа, угощайтесь.

Я почувствовал, как у меня между лопатками прошёлся холодок, и поясница отозвалась знакомым зудом. Тем самым, который то ли от аномалий, то ли от таскания ящиков, поди разбери. Сейчас, подозреваю, вариант был первый.

Дальше я начал следить за глазами Рейвера. И увидел интересное: когда он увлекался, доказывал, напирал, его взгляд время от времени уходил с Лериного лица. Чуть выше. И чуть правее. В точку над её плечом, где висел ровно ничем не занятый воздух.

Так смотрят не в пустоту. Он глядел в эту точку цепко, как ведущий совещания, который сверяется с реакцией самого важного человека за столом.

Только за столом сидели двое. Бокалов было три. И портсигар был подвинут к третьему.

Я медленно отпил воды из своей честной бутылочки. Так, Денис, спокойно.

Кого ты там держишь, Серёжа? Кто твой невидимый партнёр, которому наливают и предлагают закурить? И знает ли о нём Лера?

Судя по Лере, вроде бы нет. Она ни разу не взглянула в ту точку. Сидела прямая, смотрела строго на Рейвера, работала лицом по своей системе «замри и наблюдай».

Тем временем на экране жанр начал меняться. С деловых переговоров на что-то погорячее.

Рейвер говорил, и по его рукам было видно, что градус растёт: жесты стали шире, ладонь пару раз рубанула воздух. Лера отвечала, и хотя звука не было, я по подбородку видел, что отвечает она уже не короткими фразами, а пулемётными очередями. Плечи её подались вперёд. Кольцо на большом пальце крутилось безостановочно, как счётчик на заправке.

О чём спорим, ребята? О Профессоре? Об этой «личной и деликатной» информации? Или о цене, потому что в этом заведении, как я успел выучить, бесплатно наливают только воду в графин, и то не факт?

А потом Рейвер сказал что-то короткое.

Я видел только его профиль, но усмешку разглядел прекрасно. Фирменную, наглую, ту самую, с которой он мне когда-то сообщил, что использовал меня как наживку и это было «чисто». Сказал, откинулся в кресле и раскинул руки на спинке: весь такой открытый, довольный. Любуйтесь, такой вот я красавчик.

Лера среагировала за долю секунды.

Рука её метнулась к столу, схватила свой нетронутый бокал и замахнулась. Гранатовая жидкость качнулась к кромке. Ещё сантиметров тридцать дуги, и весь этот благородный напиток отправится бы Рейверу в лицо.

И я бы, честно говоря, мысленно аплодировал стоя.

Но на полпути рука замерла.

Просто остановилась в воздухе, как будто упёрлась в невидимое стекло. Секунду Лера держала бокал в этой мёртвой точке, потом медленно, очень медленно поставила его на место. Пальцы разжимались по одному.

Передумала?

Рейвер даже не дёрнулся. Ни на замахе, ни после. Сидел в той же позе и смеялся, я видел, как трясутся его плечи. А потом поднял обе руки вверх, сдаюсь-сдаюсь, и склонил голову набок с виноватой улыбочкой нашкодившего кота. Мол, перегнул, признаю, простите дурака.

Шутка, значит. Что-то он ей сказал такое, за что в приличном обществе получают бокалом в физиономию? Или ситуация на самом деле тоньше? Раз она не доплеснула, значит вряд ли это оскорбление, иначе Лера бы не сдержалась. Ну не тот у альтушки характер. Не терпильный.

Странно…

Я поёрзал в кресле. Кино захватывало, врать не буду, но чувство было гадкое, как будто читаешь чужую переписку. Хотя постойте. Меня же сюда посадили. Приглашение, первый ряд, бронь на моё имя. Значит, читаем дальше.

За стеклом Рейвер выдержал паузу. Виноватая улыбка стекла с его лица так же бесследно, как до этого стекла наглая. Он выдвинул ящик стола, тот, что справа, и достал оттуда что-то маленькое.

Я прилип к стеклу.

На его ладони лежали очки. Обычные мужские очки, старые, в тонкой металлической оправе, с дужкой, перемотанной у основания изолентой. Правое стекло пересекала трещина.

Хлам. Барахло с антресолей. Такие очки лежат в ящике на даче рядом с высохшими батарейками, и рука не поднимается выбросить.

Рейвер положил их на стол и аккуратно, одним пальцем, подвинул к Лере.

И тут Леру сломало.

По-другому не скажу. Только что на диване сидел стальной уголок в кожанке, выдержавший тварей и хамство Стаса. И вдруг из этого уголка выдернули весь металл разом.

Плечи Леры упали, спина согнулась. Она подалась вперёд, к этим очкам, взяла их со стола обеими руками, бережно, как берут птенца.

И прижала к лицу.

Плечи её затряслись. Мелко, часто, безостановочно. Ледяная королева группы, девочка с завязанными глазами, человек, который на моей памяти ни разу не повысил голос, рыдала над треснувшими очками с изолентой, сидя в кабинете у самого опасного человека этого города.