Кирилл Теслёнок – Чёрная Пятница! (страница 2)

Внутри пахло сандалом, старым золотом и совсем чуть-чуть — чужими слезами.

Утро в доме Сестер начиналось неторопливо.

В малой гостиной, среди бархата и мрамора, Каруми раскладывала пасьянс из долговых расписок. Некоторые расписки тихонько поскуливали, когда она клала их лицом вниз.

— Тихо, тихо, — ворковала она, поглаживая одну особо нервную бумажку. — Проценты еще не набежали. Вот набегут, тогда и повоешь.

Браслеты на ее запястьях лязгали при каждом движении, тяжело и мерно, словно якорные цепи.

У окна, в потоке серого утреннего света, вышивала Шамхат. Пяльцы у нее были размером с тележное колесо, но держала она их легко, как дамскую сумочку.

Вместо шелка она тянула нить прямо из виска стоящего на коленях мужчины. Нить светилась мягким медовым светом и чуть подрагивала.

Мужчина был в дорогом смокинге. Глаза распахнуты, по вискам катился пот, но пошевелиться он не смел. Или не мог.

В этом доме разница между «не смел» и «не мог» давно стерлась.

— У тебя чудесные воспоминания о первом сентябре, милый, — промурлыкала Шамхат, делая аккуратный стежок. — Гладиолусы, бант у девочки за соседней партой… Прелесть. Пущу их на кайму.

Слуга по имени Гоша, тощий мужичок лет пятидесяти, взобрался на стремянку и подливал чай в чашку Экемми. Стремянка была высокая, добротная, на восемь ступеней. Гоша стоял на седьмой.

Экемми приняла чашку, зажав ее между подушечками двух пальцев, как наперсток. Фарфор при этом был кузнецовский, полноценный, на триста миллилитров.

— Гоша, — лениво произнесла она из глубины мехового воротника. — Часы.

Гоша побледнел. Кадык прыгнул вверх-вниз, как поплавок. Он снял с запястья «Ролекс», подарок покойного зятя, и с легким плеском уронил в чашку.

Экемми помешала ложечкой. Золото растворилось в чае, как рафинад. Она выпила все одним долгим глотком и блаженно прикрыла глаза.

— М-м. Восемьдесят шестой год выпуска. С нотками Гагры и чужой свадьбы. Гоша, у тебя изумительный вкус на время.

— Стараюсь, госпожа, — прошелестел Гоша и на всякий случай улыбнулся. Улыбка вышла такой, с какой обычно сдают кровь.

За ломберным столиком Килили и Эрранти играли в игру, похожую на шахматы. Фигурки на доске, вырезанные не то из кости, не то из чего похуже, передвигались сами и мелко дрожали.

Когда Эрранти взяла чужого офицера, фигурка тоненько, почти неслышно вскрикнула.

— Не ной, — буркнула Эрранти, сжимая ее в кулаке, затянутом в черный латекс. — Все там будем.

Килили промолчала. Килили всегда молчала. Она сидела в своей широкополой шляпе с вуалью, и рисунок теней на этой вуали, если присмотреться, каждую минуту складывался в новое лицо.

Гоша старался не присматриваться. Двенадцать лет практики.

В дальнем, самом темном углу гостиной, куда не дотягивался ни один светильник, сидела Старшая. Оттуда поблескивало золото на шее и белел безупречный рукав костюма. Илтани курила через длинный мундштук сигарету «Полночь Вавилона», и дым от нее поднимался не вверх, а вбок, будто знал, куда ему положено.

Идиллия. Тихое семейное раннее утро.

А потом по воздуху прошла дрожь.

Не звук и не сквозняк. Просто мир на мгновение дернулся, как картинка на старом телевизоре, по которому стукнули ладонью.

И следом в гостиную, поверх сандала и дорогих французских духов, вполз запах.

Жженый картон. Дешевая хлорка. Соль. И что-то еще, неистребимо ларечное, из мира просроченных йогуртов и мокрого крыльца, которое драят шваброй в четыре утра.

Шамхат замерла с иглой на весу. Светящаяся нить в ее пальцах тихо зазвенела.

На столике перед Илтани, среди двух десятков хрустальных шаров, расставленных как шахматная армия, один шар — самый маленький, кривоватый, стоявший с краю — вдруг оглушительно треснул и осыпался в блестящую пыль.

Гоша от неожиданности выпустил чайник. Тот полетел вниз с седьмой ступеньки, но до пола не добрался. Завис в воздухе на полпути, покачиваясь.

Потому что в этот момент тишина в гостиной сделалась такой плотной, что о нее можно было опереться.

Каруми первой наклонилась над горсткой хрустальной пыли. Понюхала. Брезгливо сморщила точеный нос.

— Нить оборвалась, — сообщила она. — Наша припадочная Многозубка умудрилась сгореть.

— Сгореть? — Эрранти отложила пленную фигурку. — Аллочка? Ей же двести лет. Она уже горела в 1812-м при том… важном карлике… да и то для удовольствия.

— А теперь сгорела для чужого удовольствия. — Каруми принюхалась еще раз, и лицо ее вытянулось. — Погодите… От нее несет хлоркой. «Белизной», сестры. Обычной магазинной «Белизной» за шестьдесят рублей.

Пауза.

— Какой ещё Белизной? — фыркнула Шамхат, поправив изящный платок на лице. — Выражайся точнее, сестрица. Я что, обязана знать все эти изобретения смертных наизусть?

— Ее что, убила уборщица? — повысила голос Эрранти.

Рубин на шее Каруми, массивный, размером с грецкий орех, вдруг потускнел и замигал алым. Три коротких… Три длинных… И снова три коротких. Каруми, не глядя, прихлопнула камень ладонью, как надоевший будильник.

— Не сейчас, дорогуша. У взрослых разговор.

Из темного угла раздался голос Старшей Сестры. Негромкий, ровный, но мраморный пол отозвался на него мелкой дрожью, а хрустальная люстра испуганно звякнула подвесками.

— Дура доигралась.

Илтани поднялась из кресла.

Вот тут стоит пояснить одну вещь, которую Гоша на своей стремянке знал давно, а случайный гость понял бы только сейчас.

Стремянка на восемь ступеней. Дверные проемы в пять метров. Чашки, которые держат двумя пальцами.

Слуги в этом доме были самого обычного роста.

А Илтани все вставала и вставала, разворачиваясь во весь рост, и тень ее ползла по стене вверх, накрывая лепнину под потолком.

Сестры, сами не маленькие, заулыбались ей снизу вверх, торопливо и чуточку заискивающе.

— Прекрасно выглядишь с утра, сестрица, — пропела Шамхат.

— Костюм сегодня особенно к лицу, — поддакнула Каруми.

Илтани не ответила. Она двинулась через гостиную, и от каждого шага подрагивали вазы на каминной полке. Хотя вот что занятно: каблуки ее туфель ни разу не коснулись пола. Между подошвой и мрамором всегда оставалось миллиметра два пустоты.

Гоша однажды заметил это и потом неделю пил.

— Столько аппетита, — задумчиво произнесла Илтани, глядя на хрустальную пыль. — Сколько амбиций… А зубов и вовсе не счесть. И чем все кончилось? Пеплом на заднем дворе дешевой стекляшки, между мусорными баками и ящиками из-под кабачков. Какая пошлость.

— Справедливости ради, — вставила Шамхат, в очередной раз поправляя платок на лице, — Та современная стекляшка не совсем дешевая. Это Узел. Тот самый, круглосуточный, я рассказывала. У них весьма недурная маржинальность по спец-ассортименту. И новый кассир там миленький, воспитанный и учтивый мальчик.

— Шамхат. — Илтани повернула голову. — Я скорблю. Не мешай.

— Прости, сестрица. Скорби.

Илтани прошлась вдоль окна. Постояла. Дым от ее мундштука сложился в воздухе в подобие вопросительного знака.

— Хлорка, — сказала она наконец. — Лишь инструмент. За инструментом стояла рука. И я чую, чья. Зеленый Пес снова в городе.

По гостиной прокатился общий вздох. Даже фигурки на игровой доске присели.

— Да, он, — с отвращением уточнила Эрранти. — Со своей… пластмассовой палкой. Ух, у меня аж все вскипело внутри…

— Он самый. — Илтани стряхнула пепел точно в подставленную Гошей пепельницу, для чего Гоше пришлось перебежать через полкомнаты с вытянутыми руками. — Многозубая была нашей добычей, сестры. Мы столько лет ждали, пока она нагуляет вес и наглость. Такой редкий деликатес… и всё досталось Псу? Немыслимая наглость.

— При всем уважении, сестрица, — осторожно подала голос Шамхат, откладывая пяльцы. — Аллочка была нашей добычей теоретически. Практически же она дважды сжигала твои виноградники, съела нашего лучшего нотариуса и увела у Каруми контракт на Черкизон.

— Не напоминай про Черкизон, — прошипела Каруми.

— Я к тому, что, может, спасибо Псу? Открытку послать? Корзинку с фруктами?