Кирилл Соловьев – Союз 17 октября. Политический класс России. Взлет и падение (страница 20)

По негласным правилам, командир хорошего гвардейского полка стоял выше министра. Его подчиненные чувствовали свою принадлежность к особой касте. Они ходили в особые магазины, посещали особые рестораны, садились на особых местах в театре. Офицерское собрание следило за частной жизнью офицеров, выбирало им жен. Это могли быть только дворянки, из самых лучших семейств. Аристократией комплектовались многие гвардейские полки: преображенцев, кавалергардов, лейб-гусаров, конногвардейцев, гвардейский экипаж. Среди офицеров таких частей было немало остзейских дворян. Это важный знак времени. Служилые люди империй-соседок – России, Австро-Венгрии, Германии – были тесно связаны и перемешаны. Одни служили русскому императору, а их близкие родственники, например, – германскому.

У столицы был и другой хозяин, более скромный, более практичный и очень влиятельный, – чиновник. Правда, он не любил, чтобы его так называли. Он сам с недоверием и без особой симпатии относился к чиновничеству. В конце XIX – начале XX века не любил носить вицмундиры и ордена и к чинам относился прохладнее, чем прежде. Социальный состав канцелярий был относительно демократичным. Аристократия предпочитала гвардию большинству министерских вакансий. Исключение делалось для Министерства иностранных дел и отчасти Военного и Морского министерств. В прочих ведомствах формировалась корпорация, со своими традициями. Бюрократия втягивала в себя большинство лучших выпускников высших учебных заведений: университетов, привилегированных учебных заведений (Александровского лицея, Училища правоведения). Она приучала к особому стилю поведения и даже мышления. Так, за то время, пока Министерством финансов управлял С. Ю. Витте, в почетных департаментах сложился особый тип чиновника. Это были молодые люди, самоуверенные, неглупые, находчивые, умевшие хорошо говорить, но в высшей степени поверхностные. Их называли «жеманфишистами» (от фр. je m’en fiche – «мне плевать»).

Уверяю вас, что из всевозможных «истов» – «наплевисты» самая многочисленная партия в России. Наши чиновничьи «жеманфишисты», это – люди, ушедшие в интересы семьи. «Сын ходит в гимназию, дочь должна иметь гувернантку-англичанку, жене нужна шляпка». Все остальное – наплевать! Служба – средства на гимназию, гувернантку, шляпку. Из нее выходит гимназия, гувернантка, шляпка, а что, кроме этого, выходит из службы, им решительно «плевать». От 11 до 4-х – и кончено. Как каторжный урок. Сбыть, и с рук долой! И из головы вон. Человек весь в своей семье, ее интересах, ее заботах. Остального мира не существует. Это люди, глубоко равнодушные к «так называемой России», —

писал журналист и литератор В. М. Дорошевич.

Столичная бюрократия следовала своему ритму. Чиновник вставал в 8–10 часов утра. Служба в присутственных местах редко начиналась раньше одиннадцати. Пил кофе с булкой и шел в присутственное место. Усевшись за стол, не сразу принимался за работу. Надо было побеседовать с коллегами, прочитать утреннюю газету. В первом часу чиновник шел в буфет завтракать. В некоторых учреждения было принято приносить завтрак прямо на рабочее место. Обычно расплачивались с буфетом в день получения жалованья. В 4–5 часов вечера присутствие заканчивалось. Чиновники расходились. Шли обедать – кто домой, кто в ресторан, кто в дешевую кухмистерскую. Около двенадцати шли спать.

У сановников были свои излюбленные рестораны. Высшая бюрократия предпочитала обедать в ресторане у Донона. Чиновная молодежь чаще захаживала в «Кюба». По словам государственного секретаря А. А. Половцова, это заведение «составляет нечто вроде биржи для устройства разных правительственных, финансовых, личных дел».

В обоих этих ресторанах была великолепная кухня, причем некоторые коронные блюда были очень простые, но изготовлялись необыкновенно вкусно. Например, коронным блюдом у Донона считалось вареное мясо с разными соусами. Но это было в своем роде художественное произведение. Варился как-то необыкновенно целый ростбиф и в таком виде подавался в зал. Здесь его торжественно резал на порции необыкновенно важный метр д’отель, другой не менее важный его помощник поливал тарелку соусом, а лакей разносил тарелки обедающим. Вторым коронным блюдом того же Донона было такое простое блюдо, как маринованная селедка, но она была такого качества и так приготовлена, что не уступала любой стерляди. Сельди эти по особому заказу ресторана засаливались в Голландии.

Современники высоко ставили петербургскую кухню. По их оценкам, не самый известный ресторан «Контан» превосходил лучшие немецкие. Петербургский «Кюба» не уступал парижскому. Нью-йоркские рестораны не могли сравниться с третьесортными заведениями столицы Российской империи.

В ресторанах общались, вели переговоры, устраивали дела. Так, у Донона можно было познакомиться со всем чиновным Петербургом с его однообразными разговорами о чинопроизводстве, с его придворными сплетнями, великосветскими скандалами и веяниями, которые шли из высших сфер. Это была бюрократическая вселенная, измеренная петровской Табелью о рангах.

Военный, аристократический, чиновный Петербург хорошо знал, что такое субординация. К этому приучали с детства. В учебных заведениях были свои мундиры, свой распорядок, свои негласные правила. Лицеисты носили мундир бутылочного цвета с красными обшлагами, с серебряным шитьем на воротнике. В старших классах он становился золотым. Ко всему прочему прибавлялась треуголка, серая шинель до пят с пелериной и бобровым воротником. В выпускной год лицеистам полагалось носить шпагу. Младшие воспитанники обращались к старшим «ваше превосходительство». Те были генералами: от кухни, от сада, от танцев… Им подчинялись младшие товарищи. Выше всех стоял генерал от фронта, который следил за лицейскими традициями. Курить разрешалось воспитанникам выпускных классов – фактически же всем. Только младший лицеист должен был получить на это разрешение старшего. Сын видного государственного деятеля Л. Д. Любимов вспоминал, как закурил в саду за деревом, прячась от лицейского начальства. Он не заметил старшего лицеиста с папиросой в зубах. Тот подозвал Любимова: «Доложите генералу от фронта, что вы закурили, не испросив разрешения старшего воспитанника». Пришлось докладывать. Генерал от фронта наложил взыскание, обязав провинившегося остаться в субботу в лицее на час.

Особые устои были в Училище правоведения. Правоведы обычно не могли похвастаться такой родословной, как у лицеистов. Но это не лишало их оснований для собственного чванства. Например, правоведам была запрещено пользоваться трамваем. В этом отношении им трудно было перещеголять юнкеров Николаевского кавалерийского училища. Тем полагалось нанимать извозчика, как только они выходили на улицу. Если же вдруг кому-то захотелось пройти пешком, извозчик ехал рядом.

Между стройными юношами, затянутыми в блестящие мундирчики, сверкавшими золочеными касками под белыми султанами, бодро шагавшими по панелям Невского и Морской и вытягивавшимися перед офицерами, и остальной русской учащейся молодежью, в небрежных тужурках, почти всегда взлохмаченных, неопрятных и развихлянных, – между этими двумя пластами «детей» была пропасть. И эта пропасть по мере охвата жизни все углублялась. Те две России, которые к обеим русским революциям явно обозначились, были, до известной степени, Россией «юнкеров» и Россией штатских…

Впрочем, к «России штатских» принадлежали не только литераторы, адвокаты, врачи, общественные деятели, включая и радикальных противников режима, но и государственные служащие, этому режиму служившие. Они тоже в свое время ходили по Невскому проспекту взлохмаченные и неопрятные.

ДУМСКАЯ РУТИНА

В декабре 1907 года в 11 часов утра открылось заседание бюджетной подкомиссии. Оно проходило в 34‐й комнате Таврического дворца. Обсуждалась смета Министерства народного просвещения. В час дня началось заседание 4‐й подкомиссии по народному образованию. Оно было проведено на левой стороне Екатерининского зала. Председательствовал Е. П. Ковалевский. Его заместителем был И. С. Клюжев. В полчетвертого в полуциркульном зале было открыто общее заседание бюджетной комиссии. В нем принимал участие министр финансов В. Н. Коковцов, его товарищи (заместители), а также другие чиновники министерства. Атмосфера на заседании существенно отличалась от той, что имела место в Первой и Второй Думах. Когда в зал вошел министр, все депутаты, вне зависимости от фракционной принадлежности, встали. Полгода назад такое трудно было представить. Клюжев вернулся домой в 6 вечера, чтобы пообедать. Затем отправился на Моховую на заседание бюро фракции октябристов, откуда возвратился около часа ночи. Впрочем, так работали далеко не все депутаты. Некоторые из них вовсе игнорировали заседания комиссий, ходили только два раза в неделю на общие собрания Думы, да и то не всегда.

Жена Клюжева провела подсчет, в скольких заседаниях принимал участие ее супруг в самый первый месяц работы Третьей Думы (с 30 октября по 11 декабря 1907 года). Он присутствовал на 39 фракционных и партийных заседаниях, 20 заседаниях Думы, 23 заседаниях комиссий, подкомиссий и отделов Думы, 2 заседаниях общественных объединений. Кроме того, один раз за это время Клюжев ездил в Министерство народного просвещения. Итак, приблизительно за 40 дней этот весьма деятельный народный избранник участвовал в 84 заседаниях.