Кирилл Смородин – И каждый день восходит солнце (страница 3)
Я этой книгой горжусь, понятно? Пусть это торжество личности, а не литературы, но я ей горжусь. Когда я писал книгу о кругосветном путешествии, я думал, что это форменный конец депрессии. Я ощущал крылья под драповым пальто. Я мог полететь с одной петербургской крыши на другую, и моя рубашка надувалась от ветра зелеными кубиками, как на картине Марка Шагала. Тогда я даже представить себе не мог, что на самом деле я лишь в начале большой депрессии. Вопросы только сформированы. Подул северо-западный ветер, сгустились и потемнели тучи, шторм приближался, но я этого не понимал. Мне же казалось, что я вылечился и я полностью здоров, я кричал на каждому углу, что я все понял, я писатель, смотрите на меня, я познал бытие, я видел мир!
Да, я действительно что-то видел. Я привез с собой багаж. Деревянный тяжелый чемодан начала двадцатого века. Я вытащил из него карты, города, страны, камушки из Долины Монументов и Маленького Будду из Лаоса, несколько открыток, паспорт со штампами, флешку с фотографиями и текстами. Я привез это все обратно туда же, откуда вышел. Я вернулся с другой стороны через 537 закатов. Вернулся с запада в место, где меня уже нет, но где мой запах еще не исчез, где в полдень моя тень падает с крыш на мощеные петербургские улочки. Здравствуй, молодая листва на руках. Теперь же все будет по-другому, по-новому. Я не обманул, когда писал, что я бросил все и уехал колесить по миру. Я не кривил душой, что путешествие – это эмпирический путь разрушения шаблонов. Я не врал, когда написал в книге, что «если ты откроешь свое сердце и душу, если сознание твое будет свободно и не сковано навязанными ожиданиями, то с тобой начнут происходить вещи абсолютно невероятные». Но я обманул самого себя, когда посчитал, что абсурдность моего существования будет оправданна, что депрессия будет излечена аргентинской пылью на ботинках и что змея темно-зеленого цвета растворилась. Она затихла, притаилась, напиталась обманом, улеглась клубком на дне живота и укрылась кишками.
Змея задремала послеобеденным сытым сном, и свет ее мутных желтых глаз пробивается через щелочки прикрытых век. Ей снится песок времени, пустыня Гоби, бескрайние барханы, горячий колючий ветер. Скользкое тело проникает сквозь острый песок и легко забирается на оранжевые дюны. С него видно разогретое солнцем плато, потрескавшееся дно древнего озера. Змея не ищет воду, потому что знает, что ее здесь нет. Она ей не нужна. У нее ни работы, ни сбережений, ни надежд. Она – счастливейшая змея в мире. Ей не нужен мираж. Ей необходима сухая расщелина в сердце пустыни на поверхности высохшего озера, в которой она сможет затаиться и наблюдать восход бледного солнца над потрескавшейся землей. Каждое утро.
Мы всегда надеемся, что боль не вернется. Верим в излечение души паром турецкого хаммама по четвергам. Для сохранения надежды надо соблюдать режим дня и прием таблеток. Отслеживать мысли, сторожить границу между деформацией и классическим репертуаром нормальности. Все изменится, не так ли? Так. Все пройдет, пройдет и это? Пройдет. Если можно медленно убивать себя временем, то делать это нужно с помощью надежды на здоровое будущее без диагноза. Я полагал, что, закончив кругосветку и написав книгу, я смогу совершить метафизическое самоубийство вместо самоубийства настоящего. Это должен был быть конец человека болеющего, зараженного чужим организмом. Я выдумал этот конец, чтобы стало проще, поэтому в этой книге все правда, кроме избавления. Кроме очищения диагноза.
Как я бросил все и уехал колесить по миру? Такая подпись на обложке моей книги. В этой банальной фразе для меня все меньше смелости и больше рефлексии, потому как, бросив работу, жилье, офис, друзей и уровень жизни, я разорвал невидимый круг, но, вернувшись домой в привычный социум, мне пришлось создавать новый. Это был конец без начала. Я не знал, что строить, потому что я обвел вокруг пальца самого себя. Я танцевал с отражением в зеркале. Я большой глупец, заклинатель змей, самовлюбленный, инфантильный и эгоцентричный. Я – Джеймс Гудвин, и куда бы ни ускользали извилистые дорожки, они все приведут в Изумрудный город, откуда невозможно сбежать.
Я смог высказаться. Ударил по скорлупе яйца, и по ее потолку поползли трещины. Осколки скорлупы с треском сыпались на меня, а я закрывал глаза и принимал их за цветные конфетти. Приятно было видеть счастливые глаза матери на презентации в Доме книги. Теперь-то у него что-то должно получиться в жизни, читал я в них. Приятно было подписывать книги, смотреть на вас было приятно. В те дни особенно легко дышалось. Если бы я умер в те дни, то я бы точно попал в рай. Но я не умер, а пришел домой и лег на матрас, раскинутый у батареи. Цитадель из четырех стен, оклеенных бледными обоями. В этой жизни надо постоянно что-то делать. Нельзя просто замереть в тени большого дерева на несколько лет или хотя бы здесь на матрасе у батареи. Послушать себя ровно два года, пока все бегут черт знает куда. Строить, строить, строить, а если я умею только разрушать, то куда податься мне? Еще я умею выпивать, а раньше умел фантазировать.
Прошли презентации в Москве и Петербурге, сняли мой плакат с Дома книги, были подписаны подарочные экземпляры. Первый тираж почти раскуплен. Объятия, фотографии и приглашения утихли. Наступила тишина. Привет, это тишина? Молчание. Стрелки тикают на настенных часах. Половина восьмого. Утра или вечера? Есть ли какая-то разница, если никуда не надо идти. Если не придумал, куда идти. Я все время куда-то шел последние два года, а сейчас мне совершенно никуда не надо. Точнее, надо. Надо найти работу, надо купить хлеб, надо думать о будущем. Надо, но я не хочу. Я двуногий и двурукий полноценный инвалид. Смотрю на себя в овальное зеркало: пять пальцев на каждой руке, два глаза и один рот, помятая футболка и комната в сером градиенте. Я отражаюсь в зеркале, как нормальный человек, а внутри меня Аустерлиц, все органы перемешались, лестницы и переходы между этажами завалены, огромной темно-коричневой лошадью придавило селезенку, доктора в брезентовой палатке отпиливают ногу. Вчера еще все было на своих местах, а сегодня сплошное бордовое месиво и ботинки вязнут в липком полу. И в тот момент я понял, что она обязательно вернется. Так и произошло.
Однажды ночью она вернулась. Я резко проснулся, меня будто выбили из сна бейсбольной битой по коленной чашечке. Я открыл глаза, глотнул воздуха, но пузырьки не успели осесть на альвеолах, как я почувствовал ее присутствие. Скользкое склизкое животное внутри меня. Чужая. Чужой. Чужое, но знакомое. Больше не нужно ждать ее прихода, она здесь. Умершая желтоглазая принцесса, выползающая из недр молчания. Я плачу и смеюсь одновременно. Не спрашивайте меня ничего больше, я счастливый персонаж с рюкзаком, я останусь навсегда на страницах кругосветной книги. Светлой и наивной. Я написал Инь, а вы разбирайтесь с Ян. Эдди, ты должен разобраться с Ян.
В длительной затяжной депрессии можно довести себя до странных крайностей. Некоторые из них невозможно объяснить умом. Можно довести себя до переедания малиновыми булочками или голодания по пятницам. Загнать себя в состояние бессонницы или летаргического сна. Апатия, тотальная нелюбовь ко всему живому, безразличие к движению. Можно добрести до состояния, где ты не прожил те жизни, которые так необходимо было прожить. Многие считают, что депрессия – это крайняя горестная степень сожаления о прошлом. На самом деле депрессия – это поздняя осень и сожаление о безвозвратно ушедшей весне, где ты не смог никого и ничто полюбить. Сожаления о совершенных решениях копятся в деревянном ящичке мозжечка и со временем, переполняясь и разбухая от мыслей и талой воды, начинают вываливаться через глазные яблоки прямо на пол. Можно подобрать их, рассмотреть и собрать из них сочинение, как я провел лето. Можно ли этому противостоять? Приказать себе жить здесь и сейчас, как завещал Фредерик Саломон Перлз.
Как выбрать ту шкуру, в которой тебе хорошо именно в эту секунду? Многие действительно гордятся тем, что их пальто отделано мехом, и они точно знают, куда им надо сегодня, завтра, послезавтра. И никто не нарушает ход событий в их жизни, они родились и сразу знали, что станут военными, врачами, праздными алкоголиками, артистами или проститутками. Хорошо, когда сразу выбираешь проверенную временем профессию. Для этого, полагаю, нужно быть в тесном контакте со Вселенной или с Богом, здесь как вам угодно. Создатель окропил их при рождении решительностью и фатализмом.
Я никогда ничего подобного не знал. Поэтому в некоторые дни я ощущаю себя покинутым Богом. И здесь не надо меня жалеть, потому что он даровал мне другие таланты, но никакой решимости быть кем-то или знаний о том, что будет хорошо для меня. Он скорее оставил меня на какое-то время, но он точно прикасался ко мне, потому что он прикасался к каждому.
Тайное знание приходится откапывать, оно не струится из меня, как фонтан нефти на лицо искателя приключений. Оно настолько далеко закопано в недрах организма, что я ощущаю себя археологом с киркой, которому нужно добраться до земной магмы. А хочется не копать, а сесть на скоростной лифт, идущий к центру земли. Я устал копать, мы вместе с моим другом Сизифом хотим бросить инструменты и сесть на этот лифт. Мы хотим доехать до самого дна, чтобы спросить, какого черта мы тащим лямку. Разрешите нам все это закончить.