Кирилл Потёмкин – Цикл Игры #3 (страница 3)

Брат вздрогнул, словно от удара током. Он дико огляделся по сторонам. Его рука сама потянулась к бутылке. Дрожащие пальцы схватили горлышко. Он налил полный стакан, расплескивая по клеенке, и залпом выпил. Его лицо исказилось гримасой отвращения и облегчения.

И тут меня накрыло. Это было круче любого наркотика. Сладкая, густая, пьянящая волна энергии ударила мне в голову. Я почувствовал его отчаяние, его стыд, его падение – и это было вкусно. Я пил его боль. Я становился сильнее от того, что он слабел. Это работало. Господи Иисусе (или кто тут вместо него), это работало!

Я открыл глаза. Я снова стоял в золотой комнате Горквы. Но теперь всё казалось ярче, четче. Я чувствовал пульсацию жизни в стенах. Горква смотрела на меня с довольной, хищной улыбкой. – Я готов, – сказал я. Мой голос изменился. Он стал глубже, в нем появился металлический резонанс. Я чувствовал силу, ради которой стоило умереть. И ради которой я был готов убивать.

Я открыл глаза.

Мир вокруг все еще дрожал, как нагретый воздух над асфальтом.

В ушах стоял гул – эхо миллионов голосов, которые я услышал, когда Шут внутри меня подключился к эфиру.

Это было похоже на то, как если бы я сунул голову в трансформаторную будку, но вместо электричества по проводам текла чужая боль, страх и отчаяние.

И среди этого хаоса я нашел его. Николая.

Я коснулся его. Я заставил его выпить.

Ощущение власти было пьянящим, острее любого алкоголя, слаще любого секса. Я почувствовал себя богом, который одним движением мизинца меняет судьбы.

– Ну как? – голос Горквы прозвучал словно сквозь вату.

Я моргнул, возвращаясь в реальность её покоев.

Сиреневый сумрак, запах ландышей и крови, зеркальное лицо Шута, маячащего в тени.

– Это было… – я попытался подобрать слово, но язык ворочался с трудом, словно я жевал песок. – …Мощно.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

По венам вместо крови тек жидкий лед. Меня знобило.

Эйфория стремительно улетучивалась, уступая место дикой, опустошающей слабости. Ноги подогнулись, и я бы рухнул на пол, если бы Горква не подхватила меня.

Её прикосновение было обжигающим.

– Мощно? – она рассмеялась. Смех рассыпался серебряными колокольчиками, в которых звенела сталь. – Это было грубо, скомрик. Грязно. Как удар дубиной в посудной лавке.

Она толкнула меня в кресло.

– Ты потратил столько энергии, сколько хватило бы на то, чтобы свести с ума небольшой город. А потратил её на что? На один глоток водки?

Она прошла к окну, за которым пылало Черное Солнце Варкара. Её силуэт на фоне этого инфернального светила казался вырезанным из черной бумаги.

– Но он выпил, – прохрипел я, пытаясь унять дрожь. – Я заставил его.

– Ты не заставил. Ты просто подтолкнул падающего, – она обернулась. Её глаза, желтые и хищные, буравили меня. – Твой брат был слаб. Он хотел выпить. Ты просто снял предохранитель. Это уровень личинки, Игорь. Уровень паразита.

Она подошла ко мне вплотную, наклонилась, уперевшись руками в подлокотники кресла. Её лицо оказалось так близко, что я видел поры на её идеальной, алебастровой коже.

– Оператор работает иначе. Оператор не бьет кувалдой. Оператор играет на струнах.

– Научи меня, – выдохнул я.

Во мне проснулась жадность. Та самая, ненасытная жажда, которая погнала меня на балкон. Я хотел большего. Я хотел не просто толкать под руку пьяниц. Я хотел быть Кукловодом.

Горква улыбнулась.

– Наконец-то правильный вопрос. Вставай.

Она хлопнула в ладоши.

Стена комнаты, обитая бархатом, дрогнула и поехала в сторону.

За ней открылся проход в другое помещение.

Темное, холодное, заполненное странным мерцанием.

– Добро пожаловать в Операторскую, – сказала она. – Твой новый кабинет.

Мы вошли.

Это был зал, формой напоминающий внутренность гигантского черепа. Сферический потолок, гладкие стены из полированного черного камня.

Но главное было в центре.

Там, в воздухе, висело Зеркало.

Не плоское стекло в раме. Это была сфера, сотканная из тумана и света. Она вращалась, меняя цвета, показывая смутные образы.

Вокруг сферы парили десятки меньших зеркал-экранов.

– Что это? – спросил я, завороженно глядя на конструкцию.

– Это Нексус, – пояснила Горква. – Узел связи. Твои глаза и уши.

Она подошла к сфере и провела по ней рукой. Туман рассеялся.

Я увидел город.

Вид сверху, с высоты птичьего полета. Серые крыши, мокрый асфальт, муравьи-машины.

Питер.

Мой Питер.

Изображение было настолько четким, что я мог разглядеть номера автомобилей.

– Мы видим всё? – спросил я.

– Мы видим тех, кто отмечен, – поправила Горква. – Тех, в ком есть трещина.

Она щелкнула пальцами.

Изображение сменилось.

Теперь я видел комнату. Обычную кухню в хрущевке. За столом сидела женщина, уронив голову на руки. Перед ней лежала пачка счетов.

Я чувствовал её отчаяние. Оно пахло кислым молоком и валерьянкой.

– Кто это? – спросил я.

– Неважно. Очередная овца, потерявшая пастуха.

Горква встала у меня за спиной. Её руки легли мне на плечи, массируя напряженные мышцы.

– Твой Шут, – прошептала она мне в ухо, – это антенна. Он принимает сигнал. Но обрабатывать его должен ты.

Закрой глаза.

Я подчинился.

– Почувствуй его внутри. Зеркального Шута. Он холоден, верно?

– Да.

Он сидел у меня в груди, как ледяной осколок.

– Теперь представь, что ты протягиваешь через него нить. Тонкую, серебряную нить. К этой женщине. Не бей её. Не приказывай. Просто коснись.