Кирилл Потёмкин – Цикл Игры #2 (страница 2)
Но самым страшным было лицо. Маленькое, пухлое, младенческое личико посреди горы жира. Крошечный рот-бутон и огромные, влажные, абсолютно черные глаза, в которых плескалась вековая, вселенская скука. Перед ним стояли Весы. Не чаши, а сложный механизм с набором линз, игл и кристаллов.
Очередь двигалась пугающе быстро. Надсмотрщики – те самые твари с респираторами в черепах – подхватывали очередное тело с ленты и швыряли перед Судьей, как мешок с картошкой.
– Следующий! – голос Леденца был высоким, скрипучим, как будто пенопластом водят по стеклу. От этого звука сводило челюсти.
Я видел, как это происходит. Судья не задавал вопросов. Ему было плевать на мольбы. Он просто наводил на «подсудимого» золотой монокль на длинной ручке. Линза вспыхивала красным.
– Пустоцвет, – зевал Леденец, ковыряя в зубах длинным когтем. – Души нет. В яму. На органику.
Надсмотрщик подцеплял тело крюком за ребра и сбрасывал в люк справа. Оттуда доносился короткий визг, переходящий в бульканье, и влажный хруст работающей мясорубки.
– Следующий! – Линза бесстрастного распорядителя чужих судеб вспыхнула жёлтым. – Ресурс, – прочмокал Судья, отправляя в рот что-то похожее на засахаренный человеческий палец. Хрустнуло. – В Бараки. Третий сектор. Пусть копает Ангониум, пока не сдохнет окончательно.
Очередь дошла до меня. Меня рывком подняли за шиворот (которого не было, просто как котёнка дёрнули за шкуру на шее) и швырнули на колени перед золотым троном. Вблизи он пах невыносимо. Как варенье, сваренное на крови. Леденец наклонился. Его влажные глаза скользнули по мне без малейшего интереса. Он лениво поднес монокль.
Я ждал красного света. Я ждал смерти. Я даже хотел её, чтобы прекратить этот цирк. Но его линза не загорелась. Она затрещала. Внутри стекла, в глубине сложной оптики, пробежала черная искра. По стеклу пошла тонкая трещина. Леденец нахмурился. Его маленькие, нарисованные бровки поползли вверх, на лоб.
– Ого, – прошелестел он. – Что тут у нас? Брак в системе?
Он отложил монокль и подался вперёд. Из складок жира на шее, как змея, выдвинулся длинный, раздвоенный язык, покрытый мелкими сосочками. Он лизнул воздух в сантиметре от моего лица, пробуя мой страх на вкус.
– Горчит, – скривился Судья, словно съел лимон. – Сильно горчит.
Он посмотрел мне прямо в глаза. И в этот момент я почувствовал, как что-то холодное, склизкое и острое проникает мне прямо в мозг, игнорируя черепную коробку. Он копался в моей голове, как бомж в мусорном ведре, грубо перебирая обрывки памяти, выдирая самое больное.
Боль стала невыносимой. Он трогал то, что трогать было нельзя. Моё.
– ХВАТИТ! – хрипнул я. Это вырвалось само. Это был не голос тела, это был голос того Игоря, который стоял на Золотом Берегу.
Вокруг повисла тишина. Конвейер замер. Надсмотрщики застыли с поднятыми шокерами. Никто никогда не говорил с Судьей. Мясо не разговаривает. Мясо должно молчать и ждать ножа.
Леденец медленно, жутко расплылся в улыбке. Его рот разорвался до ушей, обнажив три ряда мелких, острых, как иглы, акульих зубов.
– Воля? – искренне удивился он. – У бракованной партии есть Воля? Ты должен был выгореть дотла в Жидком огне, мальчик. Ты должен был стать овощем, пускающим слюни. А ты рычишь?
Он лениво щелкнул жирными пальцами. К трону тут же подскочил один из надсмотрщиков. В руках он держал не щуп, а длинные клещи. Он наклонился к небольшой жаровне, тлеющей у подножия трона, и вытащил оттуда железный штырь. Конец штыря светился злым, вишневым цветом. От него шел жар. На конце угадывался символ – перевернутый треугольник.
– Держите его, – скомандовал Леденец.
Двое тварей схватили меня за руки, выкручивая суставы, и прижали к полу. Я дернулся, но сил не было. Я был куклой в руках великанов. Надсмотрщик с клещами подошел ближе. Я видел, как от раскаленного железа дрожит воздух. – Метьте как «Нестабильного», – зевнул Судья.
Штырь опустился мне на грудь.
Пшшшш!
Звук был страшным – влажным и шипящим. В нос ударила густая, тошнотворная вонь паленой кожи и горящего мяса. Она мгновенно перебила запах конфет. Я выгнулся дугой, пытаясь оторваться от пола. Рот открылся в беззвучном крике. Боль была не просто острой – она была всепоглощающей, она выжигала нервные окончания, превращая грудь в сплошной очаг агонии. Железо держали долго. Секунду. Две. Три. Чтобы пропеклось до кости. Когда штырь наконец убрали, на моей серой груди дымился черный, обугленный ожог. Перевернутый треугольник, перечеркнутый волнистой линией.
– Брак, – вынес вердикт Леденец, теряя интерес к моей корче. – В утиль нельзя – рванет, испортит мне мясорубку. В Бараки тоже опасно – начнет мутить воду… – Он небрежно махнул пухлой ручкой в сторону темного провала в стене, откуда тянуло сыростью и плесенью. – Отправьте его в «Отстойник». К Паусту. Пусть гниёт с остальными отбросами. Если выживет в канализации – станет кормом для Арены, потешит Высших. Если нет – мы получим отличный концентрат страдания для соуса. Уведите!
Меня рывком вздёрнули на ноги. Грудь пекло так, будто угли все еще лежали на коже. Меня поволокли прочь от золотого трона, в душную темноту бокового коридора. Последнее, что я слышал, был противный, скрипучий голос:
– Следующий! Я хочу сладкого!
Меня выволокли из Тронного Зала через боковой шлюз. Свет ударил в глаза. Холодный, сиреневый, он не грел, а бил по воспаленной сетчатке, как наждачная бумага.
Нас вывели на широкую техническую террасу, нависшую над пропастью. И тут я впервые увидел Варкар. Настоящий Варкар. Я остановился, забыв про боль в обожженной груди. Стражи не мешали – видимо, им нравилось наблюдать, как ломается психика новичков при виде этого зрелища. Впервые за долгое время я был поражен. Это было поражение эстетики.
Город был внизу. И он был чудовищен.
Это был лабиринт из чёрного, пористого камня и золота. Но золото здесь не сверкало благородным блеском – оно гнило. Оно было жирным, омерзительным и влажным, словно сусальное покрытие на разлагающемся трупе. Золотые шпили, похожие на хирургические иглы, пронзали сиреневый туман. Купола отливали жирным блеском, словно покрытые слоем испорченного сала. Гигантские статуи существ, сплетенных в оргии, украшали фасады. Их позы были одновременно похотливы и мучительны, застывшие в моменте вечного греха.
Архитектура была… физиологичной. Здания напоминали внутренние органы, напряженные мышцы, вены. Все это пульсировало, дышало, сочилось светом. Город был живым, злокачественным новообразованием, вывернутым наизнанку.
По улицам, далеко внизу, текли реки. Но не воды. Это были потоки светящейся энергии. Одни каналы светились красным, цветом чистой ярости и артериальной крови, другие – грязно-желтым, цветом лжи и гноя.
– Что это? – вырвалось у меня. Я не спрашивал, я хрипел.
– Кровеносная система, – буркнул один из конвоиров, поправляя ремень. – Это Эйр и Ангониум. Топливо нашего мира. Энергия воли и энергия страданий. Сегодня ты плеснул в общий котел немного своего страха, мясо.
Мы шли по шаткому подвесному мосту. Он был узким, и я чувствовал, как он вибрирует под тяжестью искаженной гравитации. Глубоко внизу, под мостом, в тени исполинских опор, я видел движение. Там копошились тысячи маленьких фигурок. Рабы. Биомасса. Та самая, которую я когда-то презирал на Земле. Они тащили какие-то грузы, крутили огромные колеса, ползали в грязи. Они были серыми, как пыль. Их движения были рваными, механическими, как у марионеток с перепутанными нитками.
А выше, на террасах золотых дворцов, залитых мертвенным светом, прогуливались Другие. Высокие, статные существа в ярких, переливающихся одеждах. – Воглиты, – с завистью и почтением произнес страж. – Граждане. Элита. В их облике, даже с такого расстояния, читалась хищная, нечеловеческая красота. Они смеялись. Звук их смеха долетал сюда как звон хрусталя, разбиваемого о надгробие. Холодный, пустой, торжествующий звон.
– Нравится? – спросил второй страж, ткнув меня дубинкой в спину.
– Богато живете, – процедил я, сплевывая вязкую слюну. Я позволил себе эту иронию, чтобы не сойти с ума от контраста между их величием и моей наготой.
– Это не для тебя, – отрезал он, и в голосе звучало злорадство. – Твое место там. – Он указал пальцем вниз. В самую гущу ядовитого смога, туда, где гигантские сточные трубы изрыгали черный дым и нечистоты. В подбрюшье города. – Или еще ниже.
Он не угрожал, он констатировал факт, как синоптик сообщает о дожде.
Впереди, в конце моста, показался ржавый грузовой лифт-клеть. Над ним не было гербов, только мигающая аварийная лампа.
– Отстойник, – сказал страж. – Владения Нашего господина. Запомни правило, «Нестабильный»: там нет законов Судьи. Там жрут тех, кто упал.
– Я не упал, – прорычал я, чувствуя, как внутри просыпается темная, злая сила. Мой последний ресурс. – Меня толкнули.
Страж остановился у решетки лифта. Он посмотрел на меня почти с профессиональным интересом.
– Здесь ломали и не таких, как ты. Хребет у тебя крепкий. Но в Отстойнике ломают не хребты. Там выпивают до суха душу.