Кирилл Потёмкин – Цикл Игры #2 (страница 1)

Кирилл Потёмкин

Цикл Игры #2

1. [ЗЕРКАЛО ГРЕХА] АККЛИМАТИЗАЦИЯ

Сначала был звук. Влажный, чмокающий, тошнотворно-утробный. С таким звуком мясник выдирает ливер из туши. Или так чавкает болотная трясина, неохотно отдавая застрявший сапог вместе с ногой. Меня вырвали. Грубо, без анестезии выдернули из той секунды абсолютного триумфа, когда я стоял на Золотом Берегу и чувствовал себя богом. Из той плотной, теплой эйфории силы, которую я только недавно обрёл, сожрав своего демона. Тьма схлопнулась мгновенно, отсекая реальность, как гильотина.

Я думал, что вынырнул. Инстинкт – тупая, живучая биологическая программа, которую даже смерть не успела стереть из подкорки, – заставил меня распахнуть рот, чтобы сделать первый победный вдох. Тот самый, которым я собирался поприветствовать этот новый мир, где я теперь был Королем.

И это стало моей первой, фатальной ошибкой.

Воздуха здесь не было. Вместо сладковатого озона Золотого Берега в глотку хлынул жидкий огонь. Эта субстанция не обжигала жаром – она была ледяной, как жидкий азот, но при этом разъедала слизистую так агрессивно, будто я глотнул расплавленного свинца вперемешку с битым стеклом. Меня выгнуло дугой. Позвоночник хрустнул, мышцы скрутило судорогой такой чудовищной силы, что я услышал, как трещат собственные сухожилия. Казалось, ребра сейчас проткнут кожу изнутри, словно прутья сломанной клетки.

– Где?! – билась паническая мысль, пока я корчился в конвульсиях. – Где моя сила? Где мышцы? Я же создал себе броню! Я только что был там!

Я попытался включить Волю. Напряг сознание, пытаясь вызвать интерфейс, вернуть себе облик, ударить ментальным кулаком…

Но наткнулся на пустоту. Внутри было выжжено. Пусто. Словно мне сделали лоботомию души.

Я попытался выкашлять ледяную дрянь, выблевать её обратно, но легкие не работали. Они словно склеились вязкой слизью, превратившись в бесполезные мешки. Я забился, как рыба, брошенная на раскаленный асфальт, царапая ногтями скользкую, жирную жижу под собой. Глаза залило чем-то едким. Сквозь мутную, грязно-желтую пелену пробивался Свет. Не солнце. Не лампа. И уж точно не то величественное Черное Солнце, которое я видел мгновение назад. Это был мертвенный, болезненный, фиолетово-сиреневый спектр, от которого сразу заныли зубы, а в мозгу запульсировала мигрень. Он давил на глазные яблоки, выжигал сетчатку. Свет морга, где только что вскрыли труп. Свет операционной в подвале маньяка.

– Держи его! Бьется! – голос прозвучал глухо, будто через слой ваты или толщу воды. В нем не было злости, ненависти или садизма. Только усталое, рутинное раздражение. Так говорят грузчики в порту в конце смены, уронившие тяжелый ящик с тухлой рыбой. – Очередной «возвращенец». Крепкий попался.

Меня схватили. Грубые руки, закованные в жесткие, пахнущие паленой резиной и дешевыми химикатами перчатки, впились в плечи. Пальцы стальными клещами сдавили ключицы, почти ломая кость. Меня поволокли. Моя спина скрежетала по чему-то твердому, склизкому и ребристому. Я чувствовал каждый стык, каждый острый камушек, впивающийся в позвоночник. Кожа горела. Казалось, с меня сдирают эпидермис живьем, слой за слоем, оставляя на камнях кровавые полосы.

– Дыши, падаль! Забудь, кем ты был! – кто-то ударил меня по спине. Сильно, профессионально, точно между лопаток, выбивая остатки гордости вместе с духом.

Из горла выплеснулся сгусток черной, маслянистой жижи. Я захрипел, жадно глотая реальность. Первый настоящий вдох. Воздух здесь пах не ванилью. Он пах озоном, серой, хлоркой и старой, запекшейся кровью. Он был густым, тяжелым, с отчетливым металлическим привкусом на языке. Вкусом окислившейся батарейки.

Я с трудом разлепил воспаленные, гноящиеся веки. Надо мной нависало Небо. Оно было низким, давящим, цвета несвежей гематомы – желто-фиолетовым, болезненным. По нему плыли не облака, а рваные клочья бурого, жирного дыма. А в центре, там, где должно быть солнце, висел мутный, бельмастый диск, окруженный пульсирующим, болезненным нимбом. Он смотрел на меня равнодушно и голодно, как глаз гигантской мертвой рыбы.

Я попытался пошевелиться, сжаться в комок, спрятаться от этого взгляда. Но я был голым. Я посмотрел на свои руки. Те самые, которыми я еще недавно мог крошить камни. Они были жалкими. Серыми. Не бледными, а цвета мокрого асфальта или пепла. Тонкие, с узловатыми суставами, покрытые какой-то слизью. На них не было волос. Вены под кожей вздулись черными, кривыми червями. Дрожащей рукой я провел по впалой груди, чувствуя под пальцами холодную, резиновую кожу. Спустился ниже, к животу…

Паника ударила в мозг ледяной иглой, страшнее любой физической боли. Там было гладко. Там ничего не было. Ни признаков пола. Ни шрамов. Ничего, что делало меня мужчиной. Только гладкая, серая, бесшовная поверхность, похожая на промежность дешевого пластикового пупса. Я был куклой. Заготовкой. Куском мяса без признаков личности. Меня не просто раздели – меня кастрировали на уровне генетики. Стерли. Отформатировали.

– Второй сорт. Брак переработки, – произнес механический, скрежещущий голос над головой.

Я с трудом скосил глаза, превозмогая боль в шее. Надо мной стояло Существо. Оно отдаленно напоминало человека, но его пропорции были чудовищно исковерканы, словно пьяный скульптор лепил его из разных кусков глины в темноте. Слишком широкие, покатые плечи, переходящие сразу в шею. Слишком длинные, обезьяньи руки, свисающие ниже колен. Лицо скрывала матовая, сросшаяся с кожей маска-респиратор, встроенная прямо в черепную коробку. Вместо глаз – мутные, фосфоресцирующие линзы. Из горбатой спины торчали гофрированные трубки, уходящие куда-то в темноту заплечного ранца, и внутри этих трубок пульсировало что-то бурое.

Я не знал, что это за тварь. Мутант? Демон? Генетический урод? Инстинкт подсказывал только одно: это не человек. Это местная фауна. Обслуживающий персонал Ада. В руках урод держал длинный металлический щуп-погонялку, на конце которого трещал и искрился синий электрический разряд.

– Чего вылупился? Забыл сценарий? – Тварь ткнула меня щупом в бок.

Разряд прошел сквозь тело, заставив каждую мышцу сократиться в унизительной судороге. Боль была не столько физической, сколько ментальной – она стирала волю, она сообщала мне мое место в пищевой цепи. – Вставай. Конвейер не ждет. Твоя прошлая «сборка» аннулирована, – прохрипел он сквозь респиратор, и в его голосе слышалось наслаждение моей беспомощностью. – Ты здесь никто. Мясо для Ангониума.

Я попытался встать. Новые, чужие ноги разъезжались в жирной, черной грязи, покрывавшей пол. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался бесконечный серый пляж. Сотни, тысячи тел копошились в грязи. Серая, скользкая масса, колышущаяся под фиолетовым небом. Кто-то полз, кто-то выл, свернувшись калачиком, кто-то просто лежал, глядя в бельмастое солнце пустыми глазами.

– Добро пожаловать домой, мусор, – прохрипел надсмотрщик и тяжелым кованым сапогом пнул меня под ребра. – Шевелись.

Меня тащили недолго. Но каждый метр этого пути отпечатывался в сознании вспышками боли. Сквозь звон в ушах начал пробиваться ритм. Тяжелый, механический, инфразвуковой гул, от которого вибрировали зубы и дрожала диафрагма.

Бум-шшш. Бум-шшш.

Как сердцебиение умирающего великана, подключенного к аппарату искусственного жизнеобеспечения.

Нас швырнули на ленту. Это был не просто конвейер. Это была живая, пульсирующая полоса чёрного, ребристого материала, похожего на застывшую лаву или кожу гигантской рептилии. Она была теплой. Она медленно, но неумолимо ползла вперед, увозя сотни таких же серых, склизких тел в ядовито-зеленую дымку, клубящуюся впереди.

Я попытался приподняться на локтях, но тело предало меня. Конечности были ватными, чужими, словно набитыми мокрыми опилками. Слева от меня лежала женщина. Или то, что раньше было женщиной. Гладкая, лишенная сосков грудь вздымалась рваными рывками. Она тихо, монотонно выла, царапая ногтями ребристую поверхность ленты, оставляя на ней белесые полосы. Справа лежал старик. Его лицо, лишенное морщин (здесь мы все были пугающе молодыми, усредненными манекенами), выражало абсолютную, детскую обиду. Он смотрел в потолок остекленевшими глазами.

– Вы не имеете права… – шептал он, давясь слюной. – У меня мандат… Неприкосновенность… Я звоню куратору…

Лента ползла вверх, неумолимо приближая нас к развязке. Мы въехали под своды гигантской арки. Она была сложена не из камня, а из чего-то, напоминающего почерневшие, спрессованные кости гигантских животных, скрепленные бурым раствором.

И запах изменился. Если на берегу воняло тухлой рыбой и серой, то здесь воздух был пропитан Сахаром. Жженым сахаром, гнилыми фруктами, патокой и формалином. Приторно-сладкий, липкий аромат, от которого желудок мгновенно скрутило рвотным спазмом. Так пахнет в дешевой кондитерской, где под прилавком сдохла крыса.

Впереди, на возвышении, сидел Он. Судья Леденец. Я не знал его имени секунду назад, но оно само всплыло в голове, навязанное Системой, как только я увидел эту тварь. Он был огромен. Жирная, бесформенная, оплывшая туша, едва умещающаяся на золотом троне, инкрустированном черепами. Его кожа была неестественно розовой, лоснящейся, словно покрытой сахарной глазурью. На ней не было пор. У него не было ног – нижняя часть тела переходила в толстый, пульсирующий хвост-личинку, подключенный к десяткам прозрачных шлангов. По шлангам в него и из него текла разноцветная, светящаяся жижа.