Кирилл Луковкин – Глаза химеры (страница 24)

Они не знали.

— Он хотел взять нас с собой, — Аврора зевнула. — А отец отказался и мне запретил. Гиппо. Но брат пообещал, что еще вернется за нами… что-то мне душно. Форман. Мы ждали. Потом ждала уже я одна. Папа… он. О-ох. Боринос. Что я… — и она забормотала, — геросто непарос борастин о фастос соургор эпонгос ментаи о дерипан аристо экрампос… железный язык цветет в красном на пару с восточным номер три, готовься к шару за кулисами клетки, ровно в центр. Небо треснуло. Дома сердитые. Гулять по каплям вверх. Пальцы падают на яблоко… Что с моей лягушкой?

Она закусила губу и ошарашено вытаращилась на спутников.

— Погоди-ка, — Норн повернул девушку к себе. — Тебя трогали эти отлученные? Они ранили тебя?

— Камень решает по длинному… — закивала она, — что со мной?

— Видно, эти твари чем-то тебя угостили.

— Да на тебе лица нет, — Лютер соскочил с края и встал перед Авророй, пока Норн осматривал ее зрачки. — Вот, нашел! — он указал хирургу тонкий шрам на внутренней стороне предплечья. Края ранки потемнели, а кровь выступала с маленькими пузырьками. Норн долго и пристально рассматривал шрам, так и эдак крутя свой зрительный прибор. Потом отвел Лютера в сторону и сказал:

— Дело дрянь.

Оба посмотрели на девушку, которая сонно опустилась на бортик и свернулась калачиком.

— Что с ней?

— У нас это называют информационным заражением, — объяснил Норн. — В кровь внедряют наноботы, которые заставляют нейроны напряженно работать и плодить бессвязный бред. Через какое-то время связи распадаются и мозг разрушается. Чем-то напоминает компьютерный вирус, по примеру которого создан. Для лечения этой заразы нужен специальный антидот. Еще полчаса и ей конец.

Мужчины стояли над мертвенно-бледной Авророй, губы которой шевелились, исторгая неслышные слова, а тело сотрясала мелкая дрожь. Лютер присел, погладил девочку по голове.

— Лютер, — позвала она. — Ты слышишь?

— Да, Аврора, — он чувствовал, как по лицу катятся слезы.

— Пере-, передай привет — веет моему брату. Дай. Привет. Ага?

— Ага, обязательно.

Она успокоено заснула. Прошло еще несколько минут. Озноб прошел, но Аврора не просыпалась. Лютер потерянно смотрел на ее единственную, нелепую сизую косичку.

Кто-то звал его. На третий или четвертый окрик он поднял глаза.

— Слышишь? — Норн указывал пальцем вверх.

Где-то над ними грозно бурлили килотонны воды, грозя прорваться вниз сметающим все водопадом. Струя из трубы увеличилась и забила сильнее.

— Умеешь плавать? — Лютер вскочил и постарался сосредоточиться на воде. Хирург затравленно кивнул и посмотрел на трубу. — Тогда лучше отбежать подальше.

Они успели сделать десяток шагов, когда шлюз открылся, и в сток ринулись каскады грязной воды — очередная порция отходов мегаполиса Пентаклум. Волна быстро нагнала их и, азартно сбив с ног, поволокла с собой, словно игрушки. Их переворачивало, тащило по дну, било об стены на поворотах. Постепенно уклон стал круче и поток не просто тек, а изливался вниз. Грохот стоял неимоверный. Чернота закончилась внезапно, и их выбросило вместе с нечистотами в лужу, которую можно было с натяжкой назвать прудом. Секунды борьбы с притяжением, активной работы рук и вот оба уже лежат на берегу и отплевываются.

Лютер огляделся. Они находились у основания стен, под которым пролегал овраг или ров, огибавший стены по периметру мегаполиса. Сразу за рвом дыбилась песчаная насыпь, скрывавшая то, что лежало по ту сторону.

— Надо залезть туда! Вставай! — Лютер помог хирургу подняться. — Мы близко! Осталось самое важное.

— Подожди, — твердил Норн, — подожди. Я не уверен.

— Что? Мы зашли так далеко, что ты такое говоришь?!

— Ради чего мы премся туда? Объясни мне, ради чего? — Норн взмахнул рукой, и с рукава живописно брызнуло серой жижей.

Они стояли и смотрели друг на друга — мокрые, перепачканные, в гневе и сомнениях. И Лютер заговорил.

— Представь себе на секунду такой мир, где наказание несут заслуженно. Убил человека — сел в тюрьму. Оскорбил соседа в очереди — заплатил штраф. Ты понял, о чем я говорю? Я говорю о мире, где наказывается зло. Где зло преследуется и искореняется. Зло, а не добро. Понимаешь? Когда-то все было по-другому.

— Бред. Так было всегда. Князь в храмовой башне властвовал изначально.

— А вот и нет. Когда-то перекладина креста была наверху, и он был похож на вонзенный в землю меч, а твой князь обретался как червь, изгнанный и отверженный. Крест это символ, Норн. Символ опущенного оружия, смирения и терпимости. Символ любви и добра.

При слове «добро» Норн скривился от отвращения.

— И вот эту ерунду ты хотел нам предложить? Это ты называешь сокровищами? Сказки про белого бычка! Нынешний порядок вещей — единственно правильный из возможных. Он полностью соответствует человеческой природе. Слабый должен быть уничтожен, либо порабощен! Врагов следует убивать без пощады! Милосердие — удел слабаков! Выживает сильнейший.

Лютер помолчал.

— Знаешь, как началось падение? — спросил он. — Думаю, с мелких пакостей, на которые закрывали глаза. Ведь так удобно быть равнодушным. Спокойно, никто не трогает, тебя это не касается. Потом пакости переросли в преступления и их становилось все больше, их масштабы росли. Даже тогда люди умудрялись смотреть на это сквозь пальцы, тешили себя иллюзиями. Находили глупые объяснения. Наконец зло проникло в самую сердцевину, подточило, разъело дерево человеческое. И воцарилось над нами, превращая каждого в зверя. Падение началось с равнодушия.

Норн глядел на однорукого, словно тот полоумный.

— Вы думаете, что вы такие совершенные, да? Хищники высшей расы! — фыркнул Лютер. — Животные, вот вы кто. Вы даже не подозреваете, на какой скотобойне находитесь. Вам весело смотреть на мучения, но стоит только вам самим испытать боль, вы скулите, как побитые псы и умоляете о помощи! Так вот я предоставляю тебе выбор — остаешься ты здесь или идешь со мной?

— Ты ведь лгал нам. Ты о чем-то умолчал…

— Хорошо, я не стал говорить. Иначе вы отказались бы.

— О чем? Что ты знаешь?

— Что к утру этот город превратится в пыль, а убегая из него прочь, нельзя оборачиваться назад.

— Лютер, ты окончательно спятил? Этот город вечен!

— Как и Вавилон, но это неважно. Важно, что я верю в это.

Секунду хирург рассматривал Лютера. Потом его лицо изменилось, заколебалось, словно отражение в воде, куда бросили камень. Постепенно оно разгладилось, и на Лютера смотрел уже какой-то другой человек, с внешностью и голосом Норна, но будто бы на время арендовавший его тело.

— Лютер, — позвал человек, — тебе вовсе незачем убегать. Зачем ты мучаешь себя? Ты же знаешь, что способен превзойти половину жителей этого мегаполиса, а другую половину истребить или покорить. Твой интеллект просчитывает действия людей на три хода вперед. Ты наблюдателен и проницателен, способен вести за собой сторонников и руководить ими. Твой разум играет фактами, как ребенок — кубиками, он с легкостью познает окружающий мир. Это знак гениальности.

— Лютер, — пропел человек, — ты же знаешь себя, о, ты знаешь себя, свое лицо, ты видел себя в зеркале, неужели ты настолько жесток, что позволишь своим глупым принципам задавить себя, заковать в цепи? Зачем ты лишаешь себя радости? Ведь ты прекрасен. Твою руку можно легко пришить, а шрамы заретушировать. Женщины без ума от тебя, стоит только посмотреть в их сторону. Каждая готова будет лечь с тобой и выполнить любое твое желание. Мужчины будут подражать тебе. Ты можешь натренировать свое сильное молодое тело так, что превратишься в античного бога!

— Лютер, — воззвал человек, — О, Лютер! Ну зачем? Ради чего? Ты мог бы стать царем над ними и мудро править, приумножая их богатство и радость. Они погрязли в глупости, но ты мог бы наставить их на истинный путь, и эта честь принадлежала бы исключительно тебе! Они воспевали бы тебя как своего спасителя! Только представь — ты спаситель целого мира. Ты знаешь, что это правда. Если ты вернешься, этот город заблудших душ превратится в райские кущи. Нет смысла искать Эдем, если его можно создать самому. Подумай, скольких ты сможешь спасти.

В глазах человека блеснуло расплавленное золото. Зрачки вытянулись двумя бездонными черными расселинами. У Лютера затряслись поджилки, но что-то заставило его прохрипеть сквозь зубы:

— Нет.

— Глупец! — слово полетело в него булыжником. — Лютер, ты заблуждаешься. С чего ты, кандидат в грешники, возомнил, будто способен измениться? Я же знаю твое нутро, я вижу тебя насквозь, твои темные мыслишки, твои страсти. Напомнить твои старые проделки? Просто у тебя совесть чересчур развита. Это лечится, не сомневайся. Вернись и будь тем, кто ты есть на самом деле. Ты же хищник, друг мой.

— Нет! — Лютер зажмурился от ужасной боли, сжавшей мозг в тиски.

А когда открыл глаза, лицо человека опять передернуло, и оно превратилось в прежнюю, пресную физиономию Норна. Хирург растерянно поморгал, выпрямился, понял, где находится, и губы его разъехались в ехидной улыбочке.

— Ты тут наговорил кучу всяких вещей, дружище. Может, в чем-то ты и прав, кто знает. Но раз уж мы свободны в выборе, хочу сказать тебе, что я свой путь определил. Мне жаль разочаровывать тебя, но все это было частью красивого шоу, которое называется «Отчаянный праведник». Мне заплатят хороший гонорар за участие в спектакле. Помаши в камеру! — он указал на устройство в своей глазнице и захохотал. Словно бы подтверждая его слова, где-то за стенами раздалось зычное крещендо тех, кто следил за представлением.