Кирилл Ликов – Сожженные книги (страница 5)
– Тогда рассказывай все, что успела увидеть. Мне, как сама понимаешь, сейчас каждая мелочь важна. Рассказывай о своей жизни все, от рождения до сегодняшнего дня.
– Да нечего особенно рассказывать. Родилась я в деревне. Мама умерла при родах, отец работал на поле, нас, детей, было пятеро. Отец получил мои сто душ и естественно в первый же месяц их пропил.
– То есть получил сто душ за тебя?
– Ну, деньги. Каждому рожденному причитается сто душ.
– Деньги у нас душами зовутся?
– Да. А как они еще зваться должны?
– Ну, я не знаю. Памяти же нет.
– Все очень просто. У человека есть душа. В математике сто процентов это целое. Следовательно, у каждого человека при рождении сто процентов души. Вот их и выдают, как родишься.
– Стоп. Если каждому выдают сто душ, то, как получаются богатые и бедные? Первоначально же все в равных условиях. Или у богатых души больше, чем у бедных? Я имею в виду процентное соотношение.
– Первоначально все рождаются с равной душой. Но если человек продается в рабство, то его господин получает все оставшиеся у раба души и казначейство выписывает ему еще сто душ, считая, что раб переродился в его услужении.
– А раб сам, что ли продается?
– Естественно сам.
– И ты сама продалась? – мои глаза от ни понимания вылезли из орбит.
– И я. А что тут такого?
– Но зачем?
– А что хорошего в вольной жизни? Вам господин хорошо, вы изначально родились в богатой семье, а мой удел был вечно голодать, носить обноски да работать. Чтоб дом починить души нужны, платье новое купить, опять же не меньше пол души требуют, а мои души папенька пропил глазом не моргнув. Ребеночка рожать, дабы на его души жить? А ребеночек потом как, тем более с отцом ребеночка придется еще делиться. Многие, конечно, так и живут. Нарожают дюжину детворы, а там всяко стадом прокормиться легче, но по мне так чем нищету плодить, так лучше в рабство податься. Тут одевают и кормят. Не так, как сами господа, плохенько, конечно, но уж лучше, чем в обносках ходить, да есть один раз в сутки от экономии.
– А заработать нельзя что ли?
– Что заработать?
– Деньги. Души эти.
– Кто ж куском души платить станет? Только если богачи, у них только от душ сундуки ломятся.
– Ну, какой-то же обмен должен существовать. Вот вырастила ты пшеницы больше, чем нужно, куда е девать?
– На молоко сменю у соседей.
– А на платье можно?
– Не, платье за пшеницу не отдадут. Только за души.
– То есть за пшеницу души выторговать нельзя?
– Кто ж будет часть души за хлеб отдавать. Так все раздашь и в рай не попадешь.
– Как в рай не попадешь? В рай, что за деньги, что ли пускают?
– Экий вы барин непонятливый. Точно всю память отшибло, даже этого не помните. Конечно, за деньги. Сколько процентов души смог за жизнь скопить или не потерять, такой кусочек рая и получишь. А коли, ничего не осталось, то кроме адской сковородки после смерти и не жди.
– А богачи? Вот у меня, по сути, много этих душ, мне, что самый лакомый кусочек рая выдадут? И арфу золотую?
– У вас отдельный рай, со всеми развлечениями и удобствами.
– А.… – хотел я спросить, но Доба меня перебила.
– Поздно уже господин. Спать вам пора. Маменька ваша ругаться будет, если свет увидит в комнате.
– Уснешь тут, и так полдня пролежал, то в беспамятстве, то в обмороке, – проворчал я.
– Мне с вами ложиться или одной?
– Одной, – ну не мог я воспользоваться ее рабским положением.
Когда был при памяти, может, и мог, а сейчас не могу. Как-то дико для меня было осознавать, что эта девочка готова нырнуть ко мне в постель только потому, что я ее господин.
– Хорошо, как прикажете, – сказала она, мигом сняла с себя платьице и примостилась на коврике рядом с кроватью.
– Ты чего, а коврик то улеглась? У тебя кровати нет что ли или коморки, какой?
– Мое место подле вас господин. Коморка рабам не положена. Вдруг вы ночью проснетесь, и пить попросите, а я дура в коморке и не услышу.
– Понятно. А ну залезай в кровать, нечего на полу кости морозить.
– Но вы же сказали, что один спать будете…
– Никаких "но". Я господин, я и решаю, где ты будешь спать.
Она юркнула под одеяло и сразу потянулась развлекать меня ниже пояса.
– Стоять. Точнее лежать. Ответь мне честно на вопрос. Ты сейчас сама хочешь это делать?
– Вы же сами мне сказали в кровать вашу лечь… – ее глаза были полны непонимания.
– Ты не ответила на мой вопрос. Ты хочешь этого сама?
– Я раба, я делаю все, что хотите вы.
– Сама-то ты этого хочешь? – я вскипел и чуть ли не встал в кровати.
– Сама, нет.
– Фух. Добился все-таки ответа. Что ж ты за человек такой, что на тебя орать нужно.
– Я не чел…
– Слышали уже, что ты не человек, а раба, – перебил ее я, – значит так, если сама этого не хочешь, то сейчас отворачиваешься от меня и спишь. Понятно?
Она кивнула. Хотя в ее глазах до сих пор царило непонимание. Видать для нее кровать и интим со мной были всегда равнозначны. А тут кровать есть, а от интима отказываются.
– Все, спокойной ночи, – сказал я и отвернулся на другой бок.
Я думал, что от переживаний и наличия женского тела рядом я долго не усну, но не тут-то было. Провалился я в сон очень быстро.
– Вставайте господин, просыпайтесь!
Толкали меня в плечо осторожно. Вставать не хотелось совсем. Хотелось оставаться в кровати и дальше.
– Вставайте господин! Ваша маменька вас в театр зовет.
– А отказаться я могу? – спросил я, не разлепляя чугунных век.
– Кто же от прогулки в театр отказывается? – по тону служанки, да именно служанки, так как называть ее рабой у меня язык не поворачивается, я понял, что если бы у нее была такая возможность, она бы из театра не вылезала годами, – там же все сливки общества будут.
– Что показывать будут?
– А это разве важно?
– А разве нет? Если там лабуду какую-нибудь показывать будут, то смысл вставать и смотреть ее? Я лучше лишний час в кровати поваляюсь.
– Как смысл смотреть ее? – Доба аж покраснела вся. – Театр это не для просмотра пьесы. Это место, где можно блеснуть перед всеми, и пообщаться с равными себе. А еще навести связи с более богатыми. И все это в непринужденной обстановке просмотра какого-либо произведения, не обременяя себя особо светским этикетом.
– Понятно. Так бы и сказала, что предложение пойти в театр является принудительным и несет в себе силу завуалированного приказа. Давай одеваться.