Кирилл Ликов – Сожженные книги (страница 6)

Одели меня сегодня даже краше вчерашнего. Зеленый смокинг в блестках с укороченными рукавами, желтая майка, шаровары бордового цвета с коричневыми узорчатыми вставками и весь этот туалет завершал строгий черный цилиндр. В общем нарядец был как всегда аховый с долей уханья.

– И на чем мы поедем? Какой у нас самый быстрый и дорогой транспорт имеется?

– На быстром не поедете.

– Это почему? У нас быстрой машины нет что ли?

– Машин у вас полно. И быстрые и роскошные и те, что сочетают в себе все выше сказанное, но в театр на машине ехать это не модно.

– А на чем модно?

– Модно в паланкине, который несут рабы.

– Ты хочешь сказать, что я поеду на носилках по всему городу? Трясясь под неровным шагом меня несущих и тратя на дорогу тучу времени вместо того, чтобы на машине долететь за пять минут?

– Мода превыше скорости.

– Ты хотела сказать пафос?

– Я сказала что хотела, – бровки изогнулись.

Вот так вот, если рабу не держать в железном кулаке, то она очень быстро начинает чувствовать себя минимум равной, как правило, а иногда и умней.

– Мода это то, что любят не многие, но то, что ты говоришь это пафос и понты, и ничего больше. Не одна мода не заставит здравомыслящего человека пожертвовать комфортом ради нее, только пафос может заставить это сделать.

– Пафос не пафос, но так положено, – воля Добы была столько же непреклонна в этом вопросе, как, наверное, и воля моей матушки.

Вообще люди очень тяжело реагируют на новации и новшества. И это не потому, что люди не видят в новом ничего путного. Не потому, что оно, новое, так искренне отличимое от настоящего и рвет все устои общества. Нет. Просто человечество живет уже много веков стереотипами и штампами. Быть богатым – значит иметь кучу денег, покупать самое дорогое, веселиться на полную катушку и быть эгоистом. Если ты новшеством убираешь хоть один пункт из списка возможностей и привилегий богатства, то ты уменьшаешь свой вес в глазах тех, кому эти штампы еще не надоели, у кого они уже давно в крови и кто руководствуется им постоянно и именно по ним оценивает оппонентов. Но самое смешное в том, что это те люди, которые стоят на одну ступеньку ниже тебя. У них есть почти все, что у тебя, но это гадкое слово "почти" и заставляет их стремиться к возможному идеалу. И дело тут не в зависти, хот и без нее тут не обходится. Просто, когда они росли, то росли за вами в след, покупая машину как можно ближе по скорости и удобству к твоей, платье не столь шикарное, но примерно, дом примерно в том же районе. И вдруг вы меняете стереотипы и вектор устремлений… Вы-то уверены, что вам на это хватит сил и средств. А они? А они прибывают в шоке, так как им придется менять все, чего они добивались такое долгое количество лет. Но самое обидное не это. Самое обидное то, что если раньше они были примерно равны вам, то теперь они опять там, откуда родом. А все мы, как правило, родом из грязи. Теперь у них устаревшей вид машины, дом в никому ненужном районе и платье, от которого на светских раутах бывшие завистницы морщат носики и тихо, но так что бы их услышали, шепчут "моветон". Вот поэтому люди и не любят новых веяний.

– И не надо со мной спорить господин. Вы же прекрасно знаете сами, что ваша маменька терпит ваши выходки исключительно тогда, когда это не влияет на престиж семейства.

– Уговорила, чертяка языкастая. Я не помню этого разумом, но подсознание подсказывает, что с маменькой лучше не спорить, ну уж тем более нельзя с ней ссориться. Воспоминание о маменьке на меня произвело отрезвляющий эффект.

Боюсь? Да, боюсь. Уважаю? Да, и чрезмерно, с долей лизоблюдства и популизма.

Паланкинов было три штуки. Маменькин и наши с сестрой. Естественно, маменькин был больше, красивей, если, конечно, можно сказать про безвкусно-яркую раскраску, что она красивая, ну и по понятным причинам несло его больше рабов, чем наши оба взятых с сестрой. В общем, еще издали было видно кто главный в нашем эскорте.

Путешествие на носилках не принесли в мою душу никакой радости. Все было, как я и предполагал. Если оценивать дорогу несколькими словами, то эти слова были бы: штормило, потело, хрипело и чуть не упало. Из паланкина я не то, чтобы вышел, как наверно требовал этикет, а просто вылетел, словно пробка из бутылки газированного вина, со вздохом радости и чувством удовлетворения от проделанного действия.

– Алмерт, не бузи, – улыбнулась сестра, – тут слишком много гефестов.

Моей любимой рабыни, которая могла мне помочь с расшифровкой слов, тут не было, поэтому пришлось вспомнить, что у меня амнезия.

– Дорогая сестра, я, кажется, вчера уже рассказывал про мою жесточайшую амнезию? Если да, то прошу меня понять и объяснить мне слово "гефесты".

– Да милый братец, ты успел рассказать про свое горе, прежде чем свалился без чувств. "Гефесты", это высшие члены общества. Для понятливости, это те, у кого душ больше, чем у нас.

– Ну, гефесты так гефесты, и что мне с них?

– Как что? – глаза у сестренки округлились, будто я сказал самую безбожную фразу во всем мире за все время его существования. – А зачем мы сюда, по-твоему, приехали?

– Вроде как пьесу смотреть. Разве нет?

– Пьесу смотреть приезжают гефесты, а все остальные приезжают навести с ними мосты и попробовать заключить контракты.

– И мы тоже хотим заключить контракт?

– Маманя да. А я сюда приехала, пообщается с Беланом Димоном, молодым принцем второй гильдии. Он любит таких блондинок как я. Вчера ночью мой Клаус обещал меня с ним познакомить.

– То есть ты хочешь пленить своими чарами этого принца, с которым тебя познакомит твой Клаус?

– Не только пленить чарами, но и желательно женить его потом на себе.

– А этот твой Клаус то знает?

– Конечно. Он мне это и предложил, но вот познакомить, обещал только после ночи с ним.

– И ты переспала с ним, только ради того, чтоб он подвел тебя к своему знакомому и представил по имени?

– Да. А что тут такого? Если есть такая возможность, то ей нужно пользоваться, тем более он же не души с меня за это попросил, а всего лишь полежать, раскинув ножки. Вот если бы деньги, то я бы еще подумала, а он оказался глупым бабником. Мог бы попросить с меня неделю совместной жизни, а попросил всего один раз.

– Ну и как он в постели?

– Ничего отвратительного.

Мы прошли в зрительский зал. Как все вокруг он был пафосен, шикарен и бездарен. Мамочки не было.

– А где наша матушка?

– Как всегда занимается делами.

– А ты когда будешь знакомиться со своим принцем?

– Естественно в антракте. Знакомиться до начала представления – моветон. Оппонент сразу заподозрит мои намеренья. Хотя в моих намереньях может усомниться только слепоглухонемой алкоголик, – сказала сестренка и хохотнула от души.

– Тогда зачем мама занимается делами перед представлением?

– У нее дела важнее и требуют много времени на переговоры. Да и возраст у нее такой, когда можно плевать на шушуканье толпы. Если тебя очень интересует мамочка, то смотри на вторую VIP-ложу. Она, по-моему, там сейчас.

Я посмотрел и обомлел, узнав мамин чепец. Кроме головного убора видно ничего не было, да и он был виден урывками, когда, как мне показалась, мама поднимала голову над штанами толстенного борова, что один занимал всю эту ложу.

И тут погасили свет, и раздался последний звонок. Действие началось.

На середине спектакля мне по-честному захотелось спать. Пьеса была проста до банальности, правда этим и гениальна. Двое молодых разнополых индивидуума хотели быть вместе, но не могли по причине вражды их родственников. Ну, естественно больше половины сцен занимали слезы, вздохи, аханья и бесконечные признания в любви. Я быть может, и заснул во время представления, но мне этого не давал сделать зрительный зал. Он орал, ржал, улюлюкал и кидал в актеров что-то красное и сочное. В общем, в зале стояла веселая эйфория. Самое интересное, что это никак не сочеталось в моем мозгу с действием на сцене. Зал пуще прежнего начинал смеяться над сценами насилия, кричал в унисон "оторви ему башку" или "добей ты этого гаденыша" если убивали кого-то из добреньких. Искренне сопереживал смерти отчаянных злодеев и засыпал на сценах признаний в любви.

– Скажи мне милая сестренка, что смешного в том, что главный герой признается в любви героине?

– Да братец, видать, ты не только потерял память, но и ту часть мозга, что отвечает за юмор. Тут вся соль в том, что какой умный юноша, имеющий влиятельных родственников, заговорит о любви? Любовь – это чувство рабов и нищих, что не могут себе позволить ухаживать за избранной пассией с великолепием и тратить на подарки немалую кучу душ. Им не ведома щедрость, ибо нет ничего, что они могли бы щедро подать, получив в ответ благосклонность партнера. Любовь, как говорится, придумали рабы, чтобы денег не платить. Любой уважающий себя линор будет смеяться над чувствами просто так, без выгоды финансовой или политической, а тут это делает гефест. Понял соль юмора?

– Угу, – кивнул я, – а кто такие "линоры"?

– Линоры – это мы.

– Понятно.

Как я понял "линоры" это среднее между гефестами и рабами. Как трудно узнавать мир заново. Как трудно набивать шишки и наращивать опыт, когда ты не маленькое дите и тебе простительно, а взрослый мужик и должен уже знать бы все сам.

Юмора я все-таки в данном случае не уловил, но суть кажется, понял. Смеются над теми, кто признает чувства и ставит их выше душ. Делаем выводы? Чувства, если они не способствуют твоему обогащению, показывать нельзя, иначе вызовешь не сочувствие и сострадание, на кои полагался, а всего лишь ржач и непонимание.