Kirill kosar – Crimson Genesis (страница 7)
Внезапно ночь взорвалась. Прожекторы выхватили её фигуру, ослепив, пригвоздив к месту. Рев сирены, искажённый голос в громкоговорителе: – Стой! На землю!
Мысли смешались. Флешка в кармане. Данные. Оружие. Спасение. Проклятие. Она не могла позволить им снова поймать себя. Не могла.
Елена прыгнула в темноту. В неизвестность. Ветер свистел в ушах. Пули просвистели над головой, разрезая воздух с противным шёпотом. Но вместо ожидаемого удара о землю, земля уже уходила из-под ног. Обрыв. Невидимый в темноте склон, ведущий к реке. Секунды полёта показались вечностью.
Падая, она сжала флешку в кулаке так сильно, что пластик треснул. В её голове пронеслись лица: дочь добровольца, Михаил, охранник Петр… Она молилась не о спасении. Она молилась, чтобы разбиться. Очиститься от этого кошмара ценой собственной жизни. Заслужить прощение единственным доступным путём.
Но судьба решила иначе. Ледяной удар выбил из неё воздух. Темнота сменилась мутной зеленоватой мглой. Вода приняла её – тёмная, холодная, неумолимая Обь. Та самая река, что веками кормила и поила город, что видела его рождение и расцвет. И теперь она, как мать, принимала в свои холодные объятия того, кто невольно стал причиной его гибели. Город, который больше не существовал. А вместе с ним, казалось, тонула и прежняя Елена Сорокина.
Глава 3: Код выживания.
Река Обь, 60 км от Биорезерва №12.
Ледяная вода вытолкнула ее на берег, как нежеланный подарок. Течение вынесло ее на узкую полоску галечного берега, туда, где когда-то гуляли молодожены и туристы, любуясь монументальным пролетом моста. Теперь исполинские опоры моста вздымались в багровое небо, как черные ребра гигантского мертвого зверя. Вместо смеха и музыки воздух вибрировал от далекого грохота и приглушенных, нечеловеческих воплей, доносившихся со стороны города. Парк «Городское начало» больше не был местом начала городской истории. Он стал ее горьким эпилогом. Аккуратные плитки набережной были взломаны и перекручены, будто по ним прошелся разъяренный титан. Скамейки, с которых когда-то любовались Обью, были опрокинуты, их металлические каркасы искривлены и покрыты темными, подозрительными пятнами. Фонари, словно мертвые великаны, склонили свои разбитые головы к земле, их стеклянные осколки хрустели под босыми ногами Елены, смешиваясь с галькой. Воздух был спертым и тяжелым, пах речной сыростью, гарью и сладковато-приторным запахом гниющей плоти – то ли рыбы, выброшенной на берег, то ли чего-то другого. Вода, о которую она билась спиной, была ледяной и мутной, уносила с собой клочья пепла и какой-то странной, маслянистой пленки, переливающейся радужными разводами. Сама набережная была усыпана обломками чужой жизни: детской игрушкой с оторванной головой, пустой бутылкой из-под дорогого вина, клочьями окровавленной ткани. И тишиной. Давящей, зловещей тишиной, которую разрывали лишь всплески воды и тот далекий, неумолчный гул агонизирующего мегаполиса. И над всем этим – молчаливый, величественный мост. Его громада нависала над Еленой, словно приговор. Он был последним свидетелем ее падения, гигантскими воротами из того ада, который она сама помогла создать. Света не было нигде, лишь на противоположном берегу полыхали багровые зарева, отбрасывая на воду длинные, окровавленные тени. Она лежала на камнях, цепляясь пальцами за шершавую гальку, и сжимала в белом от напряжения кулаке флешку – крошечный, ничтожный артефакт рухнувшей цивилизации. Ее легкие горели, тело ломило от боли и холода, но она была жива. Одна, в руинах мира, у «начала», которого больше не существовало. Парк стал не символом рождения, а безмолвным кладбищем надежд, и она была его единственной, забредшей сюда живой душой. Инстинктивно, еще до того, как смогла сделать полноценный вдох, Елена судорожно сжимала флешку в кармане разорванного халата. Пластиковый корпус был прорезан глубокой трещиной – след ее отчаянной хватки во время падения. Она ощупала его, проверяя целостность. Не потеряла. Этот кусочек пластика был теперь тяжелее свинца. На нем лежала тяжесть полумиллиона жизней, ответственность за апокалипсис и призрачный шанс на искупление. Войска Морозова не церемонились – они выжигали все на своем пути, пытаясь сдержать неудержимую заразу. Воздух был густым и горьким от запаха гари, пепла и чего-то химического, сладковато-трупного. И тогда она услышала их. Где-то в темноте выли мутанты. Но это был не тот хаотичный, полный боли и ярости рев, что стоял над Новосибирском. Эти звуки были иными – протяжными, ритмичными, перекликающимися друг с другом. Они не просто вопили. Они переговаривались. Их крики теперь казались… организованными. Как стая. В этом была новая, леденящая душу опасность. Хаос начал обретать структуру. Стихия училась думать. Испуганно прижавшись к холодному камню, она пыталась сориентироваться. Бежать? Но куда? В тайгу, кишащую мутантами? К людям, которые будут видеть в ней лишь виновницу их горя? Сердце Елены оборвалось, когда она увидела огонек меж деревьев. Небольшой, дрожащий, живой. Костер. Знак человека. Знак надежды. Или смертельной ловушки? Она различила тени людей, двигающиеся вокруг огня. Их силуэты были сгорбленными, изможденными, но это были люди, а не монстры. В ее душе загорелась искра слабой надежды. Может быть, здесь, на краю света, еще остались те, кто не поддался панике? Кто сможет ее выслушать? Или это такие же отчаявшиеся беженцы, как те, в Колывани, что готовы были растерзать ее за логотип на халате? Осторожно, она сделала первый шаг навстречу неизвестности. Флешка в ее руке была не только ключом к спасению. Теперь она была и пропуском в новый, чудовищный мир, и ее единственным оправданием.
– Кто здесь? – прошептала она, подбирая окровавленный камень. Ее шепот был едва слышен над шелестом темной воды Оби и далеким завыванием мутантов в ночи. Пальцы, закоченевшие от ледяной воды, с трудом сжали тяжелый, шершавый камень. Он был влажным и холодным, а буро-красные разводы на нем могли быть как ржавчиной, так и чьей-то кровью. Для Елены Сорокиной, всего несколько часов назад бывшей ученым в стерильном лабораторном халате, это был символ всего ее падения – теперь ее единственной защитой был примитивный булыжник. Она была на грани: физическое истощение после падения с обрыва, моральное опустошение от осознания своей вины и животный страх перед тем, что скрывается в темноте. Огонек костра манил надеждой на спасение, но в новом мире свет чаще означал опасность. Из мрака вышел Артем, держа на прицеле самодельный арбалет. За ним маячили фигуры медсестры, старика и девчонки. Тени отделились от тьмы, приняв очертания людей. Артем двигался с осторожностью загнанного зверя. Его самодельный арбалет, собранный, казалось, из палок и ржавого металла, был направлен прямо на нее. Его лицо, освещенное отблесками костра, было изборождено свежими шрамами – свидетельство боев и побегов, которые пережила эта группа. За его спиной вырисовывались остальные выжившие: Медсестра – вероятно, та самая, что хотела помочь Елене в Колывани, с перевязанной рукой и уставшим, но собранным лицом профессионала, привыкшего к чужим страданиям. Старик – его пальцы, наверняка привыкшие скорее к рукоятке дробовика, чем к мирным инструментам, были сжаты в кулаки. В его позе читалась вся ярость и горечь человека, потерявшего свой мир. Девчонка-подросток – ее глаза, широко раскрытые от страха, цепко следили за каждым движением Елены. В ее руке мог быть тот самый нож, с которым она никогда не расставалась. Она была воплощением поколения, чье детство украл апокалипсис.
Они были не просто группой людей; они были микрокосмом того, что осталось от человечества – израненные, напуганные, но цепляющиеся за жизнь.
– Черт, да это же та сумасшедшая ученая! – прошипел старик. – Думала, сдохла под бомбами?
Его голос был полон ненависти, отточенной часами страха и потерь. Фраза «под бомбами» отсылала к бомбардировке Академгородка, которую они все, должно быть, видели или слышали. Для них Елена была не человеком, а олицетворением катастрофы. Ее лабораторный халат, пусть и разорванный, был для них такой же униформой врага, как камуфляж у солдат Морозова. Его вопрос был не праздным любопытством, а удивлением, что воплощение зла все еще ходит по земле, в то время как гибнут невинные.
– Подождите, – Артем опустил арбалет. Его лицо было изрезано шрамами. – Она знает, как это остановить. Иначе зачем военные так хотели ее поймать?
В отличие от старика, Артем мыслил категориями выживания, а не мести. Как таксист, он был привычен к быстрой оценке ситуации и людей. Он был единственным, кто видел не просто «сумасшедшую ученую», а актив. Он помнил, как вертолеты охотились за ней в Колывани, как генерал Морозов лично разыскивал ее. Его логика была проста и цинична: если враг так сильно хочет ее заполучить, значит, у нее есть что-то очень ценное. Его шрамы были не только физическими – они говорили о полученном горьком опыте, который подсказывал ему, что в их мире слепая ненависть – роскошь, которую нельзя себе позволить. Он видел в Елене не виноватую, а ключ. Елена сглотнула. Они ненавидят меня. И имеют право. Этот внутренний монолог красноречивее любых оправданий. Она не пыталась отрицать свою вину. Горечь в горле была не только от страха, но и от осознания полной правоты этих людей. Она стояла перед теми, чьи жизни разрушил ее проект, и видела в их глазах отражение того ада, который она помогла развязать. Ее молчание в этот момент было красноречивее любых слов. Она принимала их ненависть как заслуженную кару, и именно это, парадоксальным образом, делало ее готовность искупить вину единственно возможным путем вперед – не для себя, а для них. Елена замерла под тяжестью их взглядов – полных ненависти, страха и отчаяния. Эти люди потеряли всё из-за её работы, и теперь она стояла перед ними, прося доверия, которого не заслуживала. Её пальцы, потрескавшиеся от холода и грязи, сжали маленький USB-накопитель, который вдруг показался невероятно тяжелым.