Кирилл Коробко – Время терять (страница 4)

– Подцепить? – озадаченно переспросила женщина.

Человек с золотым крестом шагнул вперед.

– Лихорадка, безусловно, помутила вам разум, ваше высочество, – мягким, но настойчивым голосом сказал он, – всем известно, что Господь дает и забирает, милует и карает, посылает испытания, и спасает от них. Ему угодно было подвергнуть вас испытанию, и мы молим провидение за ту милость, что оно явило нам.

Яков изумленно спросил:

– Разве холера не является острой инфекцией3?

– Острой инфе…– поперхнулся человек в балахоне, – воистину, ваше высочество, вам лучше прилечь. Вы так странно употребляете некоторые слова… Это явно свидетельствует о горячке.

– Ложитесь, сын мой Яков, ложитесь,– заботливым тоном велела высокая женщина, – сейчас я прикажу вызвать лекаря.

Сил на споры у него все равно не было, поэтому он, поддерживаемый сильными, но нежными руками сиделок, взобрался на кровать, и откинулся на ворох подушек.

Лекарь сильно разочаровал Якова. Это был низенький толстый человечек с вывернутыми ножками. Начал он с того, что опустился перед черной женщиной на колени, и стукнулся лбом в пол. Затем, поднявшись на свои кривые ножки, низко поклонился сэру Джону, а черному человеку почтительно облобызал руку.

Затем деловито пощупал Якову лоб, заглянул под веки, велел высунуть язык. На этом осмотр закончился. Лекарь, приблизившись к высокой женщине, заговорил с ней вполголоса. До Якова долетало «разлитие желчи», «сгущение крови», «недостаток флегмы» и прочие странные словечки. Он был уверен, что где-то слышал их, но не ожидал, что взрослые, серьезные люди будут наяву употреблять этот бред, когда речь идет о медицинской практике.

Побеседовав с матерью, человечек покивал, поклонился. Он подошел к своему баулу, покопался в нем. Из баула были извлечены: небольшой оловянный таз, измазанный чем-то черным, и острый скальпель. Подставив таз под локоть Якова, он, взяв его за запястье, потянулся кончиком скальпеля к одной из вен. Яков ужаснулся.

– Эй, что вы делаете? – резко спросил он, вырывая руку.

Лекарь скосил один глаз, но ничего не сказал. Он снова поймал Якова за запястье.

– Успокойтесь, сын мой, – покровительственным голосом произнесла высокая женщина, – сейчас лекарь пустит вам кровь, и вам станет лучше. У него твердая рука, вы ничего не почувствуете.

– Но он же даже не простерилизовал свой нож!

– Просте… сын мой, вам положительно необходимо кровопускание… вы заговариваетесь!

– Но этот нож грязный! Я не позволю занести себе инфекцию!

Несколько мгновений она была озадачена, потом ее лицо разгладилось.

– Ну конечно! Вы просто не знаете, Яков! Этот лекарь пользует только членов королевской семьи. Не бойтесь, он не имеет дела с простолюдинами. Вы можете быть совершенно спокойны. Этот ланцет чист.

Яков понял, что сейчас ему вскроют вены грязным скальпелем, без всякой дезинфекции. Эта мысль показалась ему настолько отвратительной, что его вырвало прямо на простыни. Несколько брызг попало на доктора, но тот и не подумал отстраниться.

Королева сказала покровительственным тоном:

– Ничего-ничего, сын мой, сейчас прислуга уберет.

Яков решил воззвать к материнским чувствам.

– Мама, убери от меня этого шарлатана! Умоляю!

Королева вздернула подбородок, и нахмурилась. Она ответила низким голосом:

– Яков, мы члены королевской семьи! Ты должен обращаться ко мне по титулу! Тем более, в присутствии слуг. Только твое тяжелое состояние избавляет тебя от необходимости выслушать нотацию о величии королевской крови. Что касается этого лекаря, он выдержал курс в Салернском4 университете и, безусловно, не может являться шарлатаном.

Яков понял, что проиграл. Сил бороться у него не было, а окружающие, безусловно, не желали его понимать. Сейчас ему вскроют вены и занесут инфекцию, несмотря на всё его сопротивление.

Внезапно у него мелькнула мысль:

– Э… святой отец! Простите, не знаю, как к вам обращаться!

Человек с крестом сделал шаг вперед.

– Воистину, я вижу, что ваш разум в помраченном состоянии, сын мой. Ведь все эти годы, с момента вашего крещения, и до сей прискорбной минуты, я находился рядом с вами и являюсь вашим духовником. Если вы забыли, я – настоятель монастыря, рядом с Хай Холстоу, епископ Клайффский. Меня зовут епископ Лестер Годфри. Ко мне следует обращаться «ваше преосвященство», либо «монсеньор епископ». Монахи моего монастыря должны звать меня «Владыка».

– Спасибо, ваше преосвященство. Несколько минут назад вы сказали, что господь дает и забирает.

– Вы правы, – кивнул епископ. – Это истина, а как истина, не требует подтверждения.

– Ваше преосвященство! Может, мне лучше положиться на милость господа, чем на грязный нож этого мясника?

Воцарилось молчание. Видимо, никто из присутствующих не знал правильного ответа на этот вопрос.

– Может, вы помолитесь, или сделаете что-то еще, что положено делать в таком случае? – продолжил Яков, чувствуя, что нащупал новый путь. – Я уверен, что это принесет мне гораздо больше пользы, чем грязный скальпель.

Хмурое выражение лица епископа смягчилось. Он сказал:

– Мне очень отрадно, что вы придерживаетесь столь твердой веры, сын мой. Любой священник вам скажет, что святые слова приносят гораздо бόльшую пользу, чем жалкие потуги лекарей. Мы позволяем знахарям выполнять их манипуляции, поскольку знаем, что они приносят некоторое облегчение телу. Но самое главное у человека – это не бренная плоть, а бессмертная душа…

Слушая разглагольствования священника, Яков радовался – пусть минутной, но отсрочке. Видя, с какой почтительностью королева, и сэр Джон, внимают словам человека в черной сутане, он понял, что сделал верный ход. Между тем епископ Клайффский вещал:

– Господь уже явил нам свою милость, позволив вашей бренной оболочке продлить земное существование. Теперь он подверг вас новому испытанию, ввергнув в искушение получить облегчение путем кровопускания. Вы выдержали это искушение, сын мой. Похвально, весьма похвально. Я думаю, Ваше Величество, – обратился он к королеве, – что мы должны уважать достойный выбор этого мальчика, проявившего себя мужем, похвалить его за твердость духа! Возблагодарим же Господа в горячей молитве, столь необходимой всем нам и в радости, и в тягостях, и на смертном одре!

Епископ первый опустился на колени, за ним последовали сэр Джон, лекарь, слуги, сиделки – все, кто были в комнате. Королеве ничего не оставалось, как последовать их примеру.

Несколько минут все присутствующие нестройным хором подпевали епископу, затянувшему что-то вроде «Te Deum laudamus5…».

Наконец, епископ допел свой псалом, широко перекрестился, и поднялся на ноги. Вслед за ним, крестясь, стали подниматься остальные.

Одна из портьер, в дальнем конце комнаты, всколыхнувшись, отлетела прочь. В покои стремительным шагом вошел очень высокий, и очень толстый человек, с багровым бородатым лицом. Торс человека закрывала сверкающая кираса. В правой руке, унизанной множеством перстней, он держал кубок. У левого бедра, на рукоятке широкой шпаги, искрился огромный рубин. Когда бородач ворвался в комнату, золотая корона, сидящая на его лысой голове, задела портьеру, и съехала на сторону. Он, подхватив ее левой рукой, водрузил на место.

– Что случилось? Почему вы завываете на весь замок? Мой племянник преставился? – прогрохотал его голос.

Королева, сэр Джон и епископ поклонилась ему в пояс, а остальные упали на колени и согнулись до земли.

– Нет, Ваше Величество, – ответил епископ, выпрямляясь, – господь явил нам милость свою. Ваш племянник очнулся от тяжкого забытья, в котором пребывал последние два дня. Он даже попросил вина.

– Вот как? – прогремел бородатый, переводя налитые кровью глаза на Якова, – получается, ублюдок выкарабкался? А мне сказали, что у него холера!

– Это так, Ваше Величество, – снова поклонился епископ. – У него была холера. Однако, как видите, господь смилостивился над нами. Теперь он пойдет на поправку.

Бородатый поднял одну бровь, и сказал изумленным тоном:

– Я слышал, от холеры выживает едва один из сотни…

– Даже меньше, Ваше Величество. Едва один из тысячи… – скорбным голосом поддакнул ему епископ.

Король покачал головой, отчего корона опять съехала набок.

– Ну, надо же, как повезло щенку! – прогрохотал он.

Похоже, его мало заботило, что Яков находится от него в трех шагах.

– Передайте ублюдку, чтобы не смел шнырять у меня под ногами, когда очухается, – добавил король. – Пусть сидит у себя в покоях! Учит латынь и геральдику! Не хватало еще, чтобы про короля сказали, что он не заботится об образовании племянника!

Окинув напоследок взглядом склоненные спины слуг, его величество повернулся и, гордо задрав подбородок, зашагал к выходу, звякая шпорами.

Якова не отпускало стойкое чувство, что все, что с ним происходит, происходит с кем-то другим. События, разворачивающиеся у него на глазах, были совершенно невозможными. В какую кроличью нору он провалился?6 Эти короли, королевы… зовут его высочеством… и ублюдком. Он откинулся на подушки, и закрыл глаза. Попытался вспомнить, кто он, и что с ним было до того, как он очнулся в этой огромной комнате. Память явила ему странные образы, но разум отказывался принять их.

Он открыл глаза, потому что кишечник опять дал о себе знать. Он не стал проситься в туалет, а просто сказал: