Кирилл Коробко – Время терять (страница 6)

– Тысяча двести…вот дерьмо…

Яков понял, что его сознание отказывается принять эту цифру, поскольку был уверен, что ему знакома другая дата. Но какая? Он почему-то вдруг подумал о тысяча девятьсот восемьдесят восьмом, когда закончил школу и …

Он закончил школу? И, между прочим, вслед за школой, он закончил колледж и институт… Но его называют мальчишкой и…

Он уже открыл рот, чтобы попросить зеркало. Но в последний миг передумал. Он решил, что всегда может это сделать, когда останется один. Кроме того, он не был уверен, что в доме, где нет канализации, ванной и душа (откуда он знает эти слова, кстати?) может найтись зеркало. И эта путаница с датой…

Вместо этого он уставился на свои руки. Предплечья, запястья, кисти были покрыты непонятными точками, которые вдруг показались ему угрожающими. К сожалению, в полумраке комнаты было непонятно, что это такое, поэтому руки вдруг отчаянно зачесались.

– Ваше преосвященство, вы не могли бы сделать, чтобы тут было немного посветлее? Мне кажется, у меня какие-то точки на руках…

Епископ шагнул вперед, взял его за одну из рук, и очень внимательно рассмотрел. Потом повторил то же с другой.

– Точки? Какие точки? Что вас беспокоит, ваше высочество? Мне кажется, ваши руки такие же, как обычно…

– Они вдруг зачесались… и… эти точки…

– Зачесались? Джэсс, отдерни штору, впусти света!

Пока служанка отдергивала шторы, и открывала плотно запертые ставни, епископ внимательно смотрел в глаза Якову.

– Мне кажется, лихорадка возвращается. Я, пожалуй, приглашу лекаря.

– Прошу вас, ваше преосвященство, не надо этого делать. Это я просто дезориентирован после высокой температуры. Я хочу сказать… после лихорадки… и …разлития желчи. Да, желчи.

К счастью, в этот момент створки распахнулись, впустив радостный свет мартовского утра. Яков тут же увидел, что точки на руках были самыми обыкновенными веснушками. Хотя он дал себе слово не удивляться, это открытие ошеломило его еще раз. Он совершенно точно помнил, что никаких веснушек у него на руках до сих пор не было. Он сидел на ворохе подушек, вытаращив глаза и открыв рот, чувствуя, что головокружение возвращается.

– Так что же так обеспокоило вас, ваше высочество?

Яков понял, что сейчас зародит у епископа самые тяжелые подозрения в своей вменяемости, если скажет, что у него вдруг появились на руках веснушки. Ведь, если веснушки были у него до болезни, епископ не видит в них ничего необычного. Его преосвященство уже сказал, что был рядом с Яковом практически с момента его рождения.

– Я хотел сказать… – тут его взгляд упал на ногти, и его осенило. – Ваше преосвященство, посмотрите на мои ногти. Вы видите на них белые полоски? Когда в организм попадает тяжелый металл, например, мышьяк или свинец, ногти белеют. Потом, когда ноготь отрастает, он восстанавливает свой цвет. Это означает, что меня хотели отравить. Эти полоски на ногтях – симптом отравления.

Сэр Джон подошел, и тоже осмотрел его ногти.

– Да, ваше преосвященство, я определенно вижу тут белые полоски. Что вы скажете? Моего крестника хотят отравить?

Епископ, нахмурясь, тяжело молчал, что-то прикидывая.

– Его высочество прав, сэр Джон, – наконец, ответил он, тщательно подбирая слова. – Я действительно припоминаю труд Иоанна из Болоньи, который описал симптомы медленного отравления мышьяком. Очень напоминает холеру. Помимо белых полос на ногтях, он описал рвоту, понос, лихорадку, помутнение сознания, светобоязнь… Как раз все те признаки, которые мы наблюдаем у мальчика. Правда, когда он сказал о том, что у него зачесались руки, и пожаловался на точки, я прежде всего подумал об антониновой чуме7. Вы все еще испытываете зуд, сын мой?

Яков с удивлением понял, что руки не чешутся.

– Нет, ваше преосвященство. Мне кажется… у меня руки зачесались после мытья.

Епископ покивал:

– Или это была простая мнительность, ваше высочество. Так бывает. Я не вижу никаких гнойничков на вашей коже, свидетельствующих о чуме. А вот белые полоски на ваших ногтях, в сочетании с тем, что вы перенесли, беспокоят меня гораздо больше.

Он обменялся взглядом с сэром Джоном, и снова пристально посмотрел на принца:

– Однако, ваше высочество, – продолжил епископ каким-то вкрадчивым голосом, – обвинение в покушении на члена королевской семьи – одно из самых тяжелых обвинений. Вы уверены, что хотите его выдвинуть?

Он помолчал, разглядывая Якова. Его глаза стали вдруг колючими:

– Ведь мы с вами думаем об одном и том же человеке. Вдобавок, вы помните, что одна из его жен, Изабелла, в сентябре должна родить ему наследника?

– Нет, монсеньер епископ, – ответил Яков. Он понял, что затронул очень тяжелый вопрос. – Конечно, я ни о чем таком не подумал. Как я уже сказал вам, я частично потерял память, поэтому не помню никакой Изабеллы. Я просто обеспокоен появлением, на моих ногтях, этих полосок – вот и все!

– Мы не можем сейчас объявить о своем подозрении, ваше высочество, – подал голос сэр Джон. – Нас немедленно обвинят в клевете. Или еще в чем-то похуже. – Он наклонился к священнику и продолжил вполголоса. – Тем не менее, если мы хотим его высочество спасти, нужно срочно вывозить мальчика из этого гадюшника.

Епископ усмехнулся.

– Хорошо, что нас не слышат, сэр Джон. Так отзываться о королевском дворце! Неизвестно, что расстроит его величество больше – обвинение в покушении на наследника, или насмешка над его архитектурными потугами… Но, подумайте сами: мы не можем вот так – просто взять, и увести наследника престола, в неизвестном направлении. Я тоже сразу подумал об отравлении, медленном отравлении. Но я не вижу способа, как увести его высочество отсюда, без воли монарха.

Он помолчал, склонив голову на бок.

– А теперь, вот что. Представьте на миг, что король лично замешан в отравлении. Зачем ему травить собственного наследника? Это очевидно: он ненавидит Якова. В этом случае очевидно и то, что любое слово о том, чтобы увезти принца из дворца, будет воспринято королем, как попытка вырваться из-под его опеки. Одно это способно вызвать его самую страшную ярость. Ведь, если он поставил себе целью избавиться от племянника, он будет рассматривать бегство из дворца, как попытку государственного переворота. Другое дело, если это отравление является интригой другого лица. Или Изабеллы, или кого-то еще. Возможно, тогда король не будет против, если его высочество, например, захочет погостить у меня в аббатстве месяц-другой. Вся проблема сводится, таким образом, к одному вопросу: причастен ли король к отравлению? Как ответить на такой вопрос? Есть ли способ осторожно выведать это у монарха, не возбудив в нем подозрений?

В этом момент служанка принесла судок с горячим бульоном, и стопку черных сухарей.

– Откуда это? – нахмурился епископ.

– Не беспокойтесь, ваше преосвященство, – усмехнулся сэр Джон. – Я знаю, что ржаных сухарей на королевской кухне не найти, поэтому попросил принести все это из таверны, в квартале отсюда. Я сам там обедаю, и знаю, что готовят там неплохо. Пища, может, и грубовата для аристократического желудка, зато проста и вкусна.

Пока Яков ел, они отошли к окну, и вполголоса продолжили разговор. Бульон оказался ароматным и вкусным. Сухарики, которые Яков макал в бульон, прежде чем откусить, приятно похрустывали.

Видя, что он поел, епископ и рыцарь снова подошли к его кровати. Яков поднял на них глаза. Оба смотрели на него с заботой и тревогой. Эти люди стали вдруг очень близки и нужны ему. Ему стало теплее на сердце, зная, что на этих двоих он всегда может положиться.

– Сэр Джон…Вы позволите задать вам вопрос?

– Да, безусловно, ваше высочество.

– Его преосвященство уже сказал мне, что находился возле меня, начиная с моего крещения. Не удивляйтесь моему вопросу! Ведь я после болезни почти ничего не помню. Я хочу спросить: а вы? Вы такое заботливое участие принимаете в моей судьбе… Я чувствую, что вы тоже мой очень давний друг.

Глаза рыцаря увлажнились. Он помолчал, улыбнулся, и ответил:

– Вы правы, ваше высочество, болезнь действительно очень изменила вас. До своей болезни лорд Яков, эрл Корнуолльский8, никогда не называл меня своим другом. Он считал, что мое присутствие, возле его особы – это нечто само собой разумеющееся. На самом деле, я при вас еще до вашего рождения. Я служил еще вашему отцу, еще до того, как он взошел на трон. Когда вы родились, я был рядом с вашей матушкой. Потом я стал вам крестным отцом. А теперь вот служу вам.

У Якова от этих простых слов тоже защипало в глазах.

– Спасибо вам за все, что вы для меня сделали и делаете.

Сэр Джон поклонился со всей грацией, какой позволяла кираса. Яков перевел глаза на епископа.

– Монсеньер епископ, мы с вами тоже были друзьями? Или вы возле меня… по службе?

В глазах епископа появилась смешинка:

– Разумеется, по службе, ваше высочество. Ведь я ваш духовник. Однако вы можете обратиться ко мне с любой проблемой, любой просьбой – как к другу. Обещаю: я отнесусь ко всем вашим нуждам со всем рвением, на которое хватит моих скромных сил.

– Спасибо и вам, ваше преосвященство.

Епископ тоже поклонился.

– Скажите мне, мои друзья, мне следует оставаться в замке, или попытаться сбежать?

Священник и воин переглянулись.

– Сбежать из замка вовсе не трудно, ваше высочество, – ответил сэр Джон. – Достаточно откинуть эту штору, – он показал рукой, – спуститься по винтовой лестнице, пересечь двор и сесть на лошадь. А потом ускакать, куда глаза глядят. Но, смею спросить, куда же вы поскачете? Ни один из вассалов короля не осмелится дать вам пищу и кров, без согласия монарха. Мой скромный замок, конечно, к вашим услугам. Однако, боюсь, за то время, пока я находился при короле и при вас, он пришел в совершеннейшее запустение. Я был там в позапрошлом году. Зрелище самое удручающее. Ров, вокруг замка, без хозяйского глаза превратился в болото, в нем квакают лягушки. Вал оплыл и зарос травой. Каменные стены, конечно, еще стоят, но кто их будет защищать? У меня всего тридцать два йомена и около двенадцати рабов… эти не прикроют даже одной стены замка.