Кирилл Храпкин – Станичные байки о страшном. Славянская хтонь (страница 3)
Сквозь зной степи, удушающую пыль проезжего тракта, поднятую сотнями усталых ног, лёгким касанием пробивался свежий ветерок, снося и пыль, и степного гнуса с озверевшими, обожравшимися, и от того медлительными и осоловелыми от крови слепнями, давая надежду на скорое появление реки.
Разрушая вечную пастораль этих мест вдалеке, стал нарастать и приближаться конский топот, всё ближе и ярче стали слышны залихватский свист, щёлканье нагаек и звон кованой сбруи. Мимо путников, на рысях, стройными рядами, прошла сотня реестровых казаков в синих кафтанах с серебряными площами37, под тот же цвет шароварах, в распахнутых под кафтан зипунах, при ручной зброе38 креплённой на широких толстой дублёной кожи чересах39, каждый о четырёх пищалях и креплённых по правую руку в седельном подсумке длинных пик – ратищ, увенчанных алыми прапорцами, за плечами же были видны литые стволы тяжёлых самопалов40. Впереди процессии, на гнедых тонконогих ногайских жеребцах восседал десяток всадников, облачённых в чёрные рясы – мантии, покрывающие не только своих владельцев, но и конские спины, расшитые странными символами и дивными рисунками. Опытный путник мог точно определить, что под рясами этих странных монахов было сокрыто оружие и добрая кольчуга, а особо глазастые успели рассмотреть за спинами притороченные «бастарды»41 с их увеличенными рукоятями под хват двух рук и длинными обоюдоострыми клинками в форме крестов.
– Ты поглянь Грицько, яка ватага, щё то за монахи таки, шо их трэба оборонять казацкою сотней? – задал вопрос сидящий на возе с сушёной рыбой дебелый селянин, разглаживая своего пышного вуса, и приминая заскорузлым пальцем табак в короткой люльке.
– То и видно, что не простые монахи, ой не простые. Как бы не из самого Киева скачут, ото ж и гляди что по государевой справе поспешают, – замедленно и лениво отвечал ему сухощавый путник, идущий подле телеги, и управляющий парой запряжённых волов. Надо отметить, что при разговоре сухощавый – Грицько, как-то странно косил глазом и не понятно было, то ли он смотрит на телегу, гружённую рыбой, то ли на дородную супругу хозяина воза, утомлённую дальней дорогой, разморенную, налитые телеса которой вздрагивали, а то и подпрыгивали в такт встреченных подорожных ухабов. Но всё ж таки, скорее на рыбу, ибо в такую спеку думалось о добром просоленном хвосте тарани и холодном стоялом да пенном пиве, нежели о жарких объятиях пани Горпыны. Да и то, сказать, какой рыбы тут только не было: и копчённые на соломе сомы в рост взрослого человека, лещи всякого посола, связки тарани и бычков, в кадке с рассолом целиком плескались стерлядки, из плетёных коробов выглядывали белые хвосты и морды крупных днепровских судаков и щук, в мешках шелестела сухой чешуёй иная мелкая разносортица обычно взятая с сетевого прилова, а позади воза скреплённые намертво тугой бечевой стояли две дубовые двадцати вёдерные кадки под плотными крышками которых хороший нос улавливал аромат молодой солонины из доброго смаженого на вишнёвых опилках и пшеничной соломе борова, в острых травах и часныке, пересыпанного крупной солью и золой, и поверху залитого смальцем.
– Мне свояченица, ещё перед самой дорогой сказала, что в Миргороде, пред самими Покровами в том году видели красную свитку42, и что цыгане, эти нехристи удумали бесовские шутки с православным людом шутить. Да и то, знамо дело, как не дитя, так тэля на любой ярманке скрадут, – приоткрыв покрасневшие веки громким шёпотом сообщила новость пани Горпына.
– Твоя свояченица Ганна, не к ночи будь помянута, сама в родстве с чёртовой тёткой состоит, языком, что помелом метёт, красную свитку почитай ужо лет сто с гаком никто не видывал после того, как атаман Иван Сирко43 на Чертомлыке серебряной пуговицей подстрелил чёрта, но и то подумать, чем бы ему ещё в нечисть целить, коли вольные казаки отродясь серебряных куль не лили.
– Эх, то – да, таких атаманов як Иван Сирко не было и уже не будет, знатный был казацюра, самому дидько44 не брат, не кум и не сват, а голова. О то був характерник, и глаза врагу отведёт, и в хорта45 в ночи обернётся. Ох и боялись его нехристи, – прерывая и словно подтверждая сказанное из далёкой предвечерней степи прозвучал одинокий волчий вой, пробрал до костей. Даже равнодушные ко всему волы вздрогнули и, казалось, пошли быстрее. Народ на возах и пешие спешно крестились, то же ускоряли шаг, подгоняли испуганный скот.
– Свят, свят, Богородица, спаси и схорони, – шептала и часто крестилась пани Горпына, – не к добру это, ей-ей не к добру, не сойти мне с этого воза. Да шо б ему пусто было, разбойнику, так с переляку46 и заикой стать можно.
– Надо поспешать, до заката успеть на постоялый двор зайти да в шинок к старым жидам, – тут мужики хитро приглянулись, один подмигивая другому, заранее представляя себе добрый кухоль пенной горилки, печёных карасей или на худой конец томлёной каши на шкварках с луком и ложкою свежего масла, краюхой ржаного хлеба с добрым шматком сала.
– Ишь, в шинок им восхотелось, ледащим. Вы сначала товар продайте, а уж потом по шинкам бегайте, у переправы, где табор, заночуем! – зашипела на свояков Горпына.
– Вот жишь видьмина дочка, – однако тихо, в вислые свои усы проронил хозяин воза, закуривая люльку с ядрёным самосадом, сдобренным степными пахучими травами.
II
Поднявшись к верхней точке холма, по которой взбирался торговый шлях, взорам усталых путников открывалась широкая долина, с одной стороны ограниченная небольшим посадом увенчанным свежебеленной церквушкой со стройной остроконечной звонницей, и каждый подорожный останавливался и осенял себя крестным знаменьем, некоторые набожные богомольцы сходили с дороги, вставали на колени и шепча молитвы отбивали установленное количество поклонов, крестились. От того и возвышенность в народе знали, как поклонную гору, правду сказать, что до появления церкви эту же горку именовали лысой или ведьминой, а то и в иной год – чёрной, когда летние палы выжигали окрестную степь, превращая всё вокруг в обгоревшую выжженную пустынь. С другой же стороны долину укрывали зелёным ковром роща диких груш и красавиц лип, давая обильный урожай, тень и хороший мёд для местного дьячка, управляющего не только малым своим приходом, но и большой выносной пасекой. Гордость же дьячка составляли несколько древних дерев в три обхвата в глубине рощи, с многочисленными дуплами обжитыми дикими пчёлами и дающими к Покровам великолепный бортнический мёд, за которым знатоки приезжали не только из Миргорода или Сорочинца, но бывало и из самого Киева.
Центром всей этой живописной картины, а если блюсти точность, то центров было два: один из них – верёвочная переправа через Хорол, второй же центр притяжения – харчевня семьи старых жидов, с постоялым двором и небольшой кузней, где местный коваль мог и коней подковать и сбрую подправить, да и спор разрешить за толику малую на огромной своей наковальне47. И то и то в равной мере требовалось проезжающим путникам, в одном неполном дневном переходе до Миргорода, и формировало огромный людское море, кипящее и гремящее на все лады, где людской гомон перемежался, криками, удалыми или печальными песнями, свистом, матом, игрой на скрыпке заезжих цыган, запахом разномастной снеди от котлов, дёгтя, распаренной кожи и чего-то ещё неуловимо – тревожного, что присуще каждому собранию людей.
Уже и челночные возничие закончили свой нелёгкий труд, оставив свои челны, кто в камышах на лёгкой волне, подальше от любопытствующего взгляда, а кто не поленившись вытащил свои нехитрые речные судёнышки на берег, перевернул для пущей просушки, да что бы время к завтрашнему дню зазря не терять тут же, под челнами и лёг спать, здесь тебе и перина тёплая – разогретый за длинный день мелкий и мягкий, белый речной песок, и крыша над головой из просмолённых и добротно стянутых между собой досок собственной посудины. Вот и колокол со звонницы возвестил об окончании вечерней службы, обозначая для всех, кто ходит под христианским небом конец делам дневным, и первые звёзды отразились в глади неспешных вод широкого Хорола, вторя огням небесным и на земле стали вспыхивать яркие звёзды костров, из табора чистыми голосами зазвучали, полились над степью, рекой и миром песни:
а где-то, между белых мазанок и соломенных крыш несколько молодых голосов выводило:
и вторя людским голосам, перекрывая их чистым джерелом – родником ворвался неистовый ночной певец, перед которым меркли любые голоса и инструменты, тот чьи песни ложились на сердце всем влюблённым и да же старый слепой бандурист отложил свою бандуру, убрал в кожаный куль, не смея прервать исполнителя, отдавая дань его мастерству и виртуозности – соловей, сначала один, пробуя голос незамысловатой трелью, потом второй, третий и уже скоро вся роща давала изумительный концерт.
Возле рощи, отдельным табором, с ровными рядами шатров военного образца, выставленным караулом и наверняка скрытыми секретами по периметру встала казачья сотня возглавляемая странными монахами – воинами. Перед палатками на высокой пике, золочённым навершием обращённой к темнеющему небу и молодым звёздам величественно возвышалась хоругвь червлёного полотнища с изображением Спаса на крови.