Кирилл Храпкин – Станичные байки о страшном. Славянская хтонь (страница 2)

Пройдя вглубь первого помещения, высек искру старым кресалом, возжёг сначала сухой трут, перекинул слабый огонёк на свечу, и враз все тени, которые до этого момента кружили плотным кольцом вокруг старого казака, разбежались, стали прятаться по углам и щелям.

– Ну ось и добре, с восковой то свечой завсегда сподручней, конечно не каганец с бараньим жиром, да и то хорошо.

В неровном свете свечи Тарас увидел с другой стороны ещё одну низкую дверь, да и решил осмотреться, раз уж здесь доведётся ночь коротать, решил он посмотреть, что за той дверкой есть. Не в пример первой, входной двери, эта поддавалась с трудом и открывалась со страшным скрипом, казалось вся нечисть в лесу проснётся и сбежится посмотреть кто это тут такой смелый. Что бы попасть внутрь пришлось согнуться и так полусогнутым заходить. Не успел Тарас переступить порог, как на шею ему свалился давешний парубок привечавший всех в корчме, схватил он старого казака за его вислые усы, а ноги в яловых сапожках на груди казацкой скрестил. И видит Голопупенко, что нет уже яловых сапожок, а есть копыта и тонкие козлиные ноги в шерсти.

– Ну, что, попался казак, вот теперь ты меня вечность словно конь носить станешь, и не слезу я с твоей шеи пока ты дух свой не испустишь.

Цокнул, гикнул, проклятый чёрт, и уже мчится наш казак, будто осёдланный жеребец, сквозь лес и поля бескрайние и остановится не может, а бес на шее его усами словно поводьями правит.

– А ну-ка, конь мой ретивый, скачи в пекло немедленно, пусть мои бесовские братья увидят какую я шутку отмочил.

В раз они очутились в пекле, а там шум гам, веселье бесовское, плач и стоны тысяч душ загубленных.

– Ну а теперь неси меня под облака, к самим высоким зорям.

Цокнул, гикнул, и вот они уже под самими облаками, того и гляди до царства небесного доскачут.

Не осталось сил у Тараса Голопупенко, взмолился он к чёрту:

– Отпусти ты меня окаянный, Христом богом прошу, нет сил моих более, что хочешь проси всё выполню для тебя.

– Ну коли всё выполнишь, тогда слушай сюда, приведи мне на чертомлын душу христианскую, да не абы какую, а кума твоего, побрательничка, вот тогда и квиты будем, а не приведёшь, завтра к утру и преставишься, и душа твоя на век со мной останется.

IV

Вышел Голопупенко из мельницы, глядь, а уже и звёзды на небе стухли, того и гляди петухи начнут честной народ будить, да колокола к заутренней зазвенят, разгоняя всякую нечисть. Делать нечего, пошёл казак обратно в корчму, заливать своё горе, там то его и нашёл побрательничек закадычный, кум Грицько Омелый.

– Здорово дневали, кум, Тарас, чего буйную голову повесил, аль горилка недоброжена или жиды опять обсчитали?

– Да какой там, беда похлеще панского оброка приключилась, – тут и поведал Тарас своему куму Грицьку повесть о хитром бесе и ночных похождениях.

– Ох и дурья же твоя башка, кум, мало тебя дед да тятька берёзовой кашей в детстве подчивали23, ох мало! Где это видано, что бы с первым встречным поперечным в шинок идти, да ещё и спор держать, али забыл, что золотом дорога к адовым вратам вымощена. Но не журись, найдём мы управу на этого беса, чай и не таких управляли, и с этой напастью с Божьей помощью совладаем.

Вот, как стало вечереть, девки да парубки в гурты кучковаться затеяли, где песни, где присказки пошли по ветру гулять, да с вечерней службы поздние богомольцы возвернулись, народ у лучин за общим столом сел вечерять, так два наши кума при полном вооружении вышли чёрта полевать. Как раз к ночи к дверям проклятой мельницы и добрались. Перекрестились, зажгли лампу на бараньем жиру, да и переступили порог. Голопупенко кивнул в сторону малой двери, там, мол, чёрта и сыщешь. Грицько отставил лампу, достал своего засапожного доброго ножа, распахнул дверь и что было сил вогнал булатный клинок в притолоку. С поросячьим криком и воем под ноги ему тут же свалился давешний бес, а надо отметить, что во все времена кованное в честном пламени железо на нечисть не хуже серебра действует, тут и пошла потеха молодецкая: Грицько Омелый ногой наступил на самый бесовский хвост, да так прищемил кованным сапогом, что из-под подошвы дым пошёл будто гуся соломой опаливают, левой же рукой своей ухватил нечистое отродье за рог, а с правой, что есть сил давай охаживать бесовские бока и спину плетёной сыромятной кожи волчаткой, ох и визгу было, Тарас Голопупенко аж присел и уши руками закрыл, а куму хоть бы хны, знай себе выхаживает беса.

– Отпусти казак меня, что хочешь проси, только отпусти! – взмолился чёрт.

– Э не, погодь, вечеря только началась, мы ещё до пряников медовых не добрались, вот как рога тебе посшибаю, вот тогда и отпущу.

– Только не рога, слово даю, пекельным пламенем клянусь всё исполню, – снова взмолился чёрт.

– Ну смотри же, – убирая волчатку за широкий черес, отвечал Омелый, – вздумаешь хитрить не только рога посшибаю, но и шкуру спущу. Первым делом, освобождай кума, побрательничка моего, от слова, что ты с него взял, и раз он сюда пришёл, до утра пробыл и портки сухими оставил, отдавай ему награду, да смотри мне, что б в кошеле золото было, как и обещано, а не черепки да камни замороченные.

– Сделано, казак, сделано.

И правда, откуда не возьмись перед кумом упал обещанный мешок с золотыми империалами.

– Для себя же хочу, сделай так, что бы меня вся нечисть и черти боялись и почитали.

– Сделано.

В этот момент засветилась одна из половиц ярким алым светом, задрожала, наклонился Грицько, поднял ту половицу, а под ней в тряпице домотканой лежит панагия с ликом тёмным, не понятным, на чёрном металле и такой же под стать цепи.

– Что это, дьявольское отродье?!

– Панагия, кровь в ней запечатана, трёх предателей от сотворения мира, Каина, Иуды Искариота и Репрева, её во всём подлунном мире не только черти боятся, но и кто покруче будет. А как кровь одного из падших её коснётся, так и откроются врата Адовы и выйдет воинство, легионы агелов24 падших, да все лыцари25, кто душу свою сгубил. Теперь тебе её хранить и хранить её ты будешь вечно!

С этими словами чёрт изловчился, выдернул хвост из-под казацкого сапога да и исчез.

Ярмарка

I

Шёл 1780 год от Рождества Христова, уже отгремела война с османом и был заключён Кючук-Кайнарджийский26 мир, и генерал Текели27 указом её императорского величества Екатерины II распустил вольницу Запорожской сечи, уже и кошевой атаман Колнышевский28 длил свои годы в одном из острогов Соловецкого монастыря, трижды в году: на Велик День29, Рождество и Преображение имея возможность выйти из своего заточения, и отзвучал манифест великой императрицы «Об уничтожении Запорожской Сечи и причислении оной к Новороссийской губернии», но всё ещё не было покоя в великой степи, исторгавшей из своих недр то одинокие казацкие отряды, помнящие о Запорожской вольнице, то заезжих башибузуков просочившихся мимо пограничных кордонов реестровых казаков и императорских полков, а то и конные отряды шляхтичей. Неспокойно было в пределах Малороссии30, свежи обиды, слабы государевы законы, раздрай и нестроение в умах насельников Новороссийской губернии.

Однако жизнь текла своим чередом, неспешно, неотвратимо подобно величавым водам могучего Днепра, то разливаясь бескрайним простором сияющим перламутром и переливающимся гладью своих волн с пенными шапками бурунов под палящим солнцем, то громыхая и гневаясь среди каменных великанов порогов, разбрызгивая в ударе волн радужный бисер утраченных монист, переломясь мелкими затейливыми веселками31 или вздымая кустистые седые брови с чёрными провалами омутов и перекатов с приходом свинцовых, налитых гневом, степных туч, подобно старому казацюре сверкая неистовым взглядом сквозь дым поднимающийся от старой потрескавшейся вишнёвой люльки32.

Наезженный тракт лениво выползал из-под раскидистых дерев небольшой рощи, вольготно раскинувшейся в малой ложбинке укрывая будь какого путника и от знойного солнца в летнюю пору и от осенних дождей, да и от ветров по зиме.

Отовсюду по тракту был слышен человеческий гомон, кое-где с телег разносились звонкие девичьи голоса, могущие поспорить своей красотой и силой с записными оперными дивами, красавицы девки успевали строить глазки проезжающим или проходящим мимо молодцам, кокетливо пряча милые свои личики в толстые косы, убранные цветными лентами. Молодые парубки шли рядом с возами, ступая босыми ногами по разбитой в пыль дороге, сберегая натёртые добрым смальцем сапоги турецкого крою до лучших времён, однако же держа осанку и молодецки подбоченясь при виде гарных33 дивчин. Волы степенно тащили огромные возы с разным ремесленным скарбом, плотно укрытым от тряски и полуденного солнца, да и от татьского34 взгляда увязанным сеном. Белые от соляной пыли, из самого Крыма, шли чумацкие караваны с солью, накрытые в несколько слоёв плотной рогожей и невыделанными воловьими шкурами не давая просыпаться драгоценному минералу на землю в ожидании своего часа. Такие же просоленные, как и их возы, прокалённые обжигающим степным солнцем, битые зимними ветрами шли рядом артельные чумаки, попыхивая не в пример своей одёжке, дорогими на длинных чубуках35 с изогнутым верхом люльками. По скошенной вдоль дороге стерне, опираясь одной рукой на ореховый посох, а другой на хрупкое плечо мальца в коротких ободранных штанах и чистой домотканой рубахе, шёл незрячий кобзарь, укрыв свою кобзу36 теснённым, выделанной кожи мешком, перекинутым через плечо на ещё прямую и широкую спину. Видя всю эту массу народа, стекавшегося подобно малым ручейкам к великой реке, наполняя некогда пустынную степную дорогу, любой путник понимал, что впереди будет и мистечко, и постоялый двор, и конечно же ярмарка.