Кирилл Храпкин – Станичные байки о страшном. Славянская хтонь (страница 4)

Хоругвь и головной шатёр охранялся оружными казаками, что выдавало не только стальную дисциплину в отряде, но и какую-то необходимость, ведомую не всем. Чья-то железная воля связала сотню мужчин, подчинила единой идее и принудила к выполнению установленных норм и правил. В самом лагере не было слышно ни весёлых залихватских песен, ни смеха у костра, когда ветераны рассказывают забавные побасенки из своей воинской жизни, а все разговоры между казаками велись приглушёнными голосами, да и те накоротке, скорее по необходимости, чем по желанию.

В головном, епископском шатре, в это время шло совещание, вёл его Епископ Иосиф Оранский из Архимандритов Слуцкого, того, что в Польше благочестивого православного монастыря и переведённый в Киево-Печерскую Лавру по Именному Указу в 1767 года, октября 25, и того же года возложены на него отличительные церковные знаки, утверждённые Высочайшей Грамотою. Переведён же он был под руку наместника Лавры преподобного отца Зосимы Валькевича, избранного на эту должность из блюстителей пещеры Преподобного Антония. Чем именно занимался Епископ в миру знала только Императрица и Самодержица Всероссийская Екатерина II Великая, и несколько её сподвижников, в церковных же стенах о деятельности Иосифа Оранского знал только сам наместник Лавры, да Патриарх Константинопольский Гавриил VI.

– Сотник, в ночи, до рассветного часу, придашь каждому иноку по пятёрке казаков, челны будут ждать за плёсом, который на излучине у начала рощи. Вы должны пройти тихо, а буде кто не дай бог встретиться на пути, придан немедленной смерти должен бысть! – тяжёлый отрывистый клёкот разносился из-под глубокого капюшона говорившего.

– Отче, ладно нехристи, или басурмане с татями, так ведь и православные души загубить можем.

– Не о том думаешь сотник, коли план сорвётся Малороссия опять будет втянута в кровавую междоусобицу, и уже не десятки душ погублены будут, тысячи и тысячи невинно убиенных, кровь и смрад пожарищ на долгие годы. Потому и говорю тебе, пролей кровь малую коли потребуется, но сбереги кровь большую. Я же с десятком твоих характерников, войду в город по рассвету, не таясь, будем этого нелюдя выдавливать с улиц на окраину, иначе он в Миргороде смуту устроит и в суматохе попытается скрыться. Но да мы с четырёх углов зайдём, со святыми дарами и иконами великими, а там и сигнал готовьтесь дать. Кресала у всех сухие, в запас возьмите трут и огнива, масла ромейского. Да не жалейте, когда на стога с сеном поливать будете, мелочь то, о которой сожалеть надобности нет.

– Добро, Отче.

– Не спеши, воевода, ты с оставшейся полусотней запорожцев собирай лагерь и выдвигайся на заход от града, буде всё пройдёт с Божьей помощью хорошо, встретишь нас. А не дай бог смута поднимется или ещё какая каверза случится бысть тебе полком засадным, ударишь супротивника во всю силу. Да, и смотри, чтобы казаки кроме травяного настоя и молитвы ничего не вкушали, позже разговеемся, как дело сделаем.

Откинулся полог шатра, заглянул один из караульных казаков, доложил:

– Пан сотник, прибыл местный дьякон, просит вашей милости в шатёр его допустить.

Сотник коротко взглянул на епископа, пытаясь заглянуть под нависший и скрывающий до половины лица капюшон – аналав, пытаясь разглядеть реакцию священника. Не увидел.

– Пусть войдёт.

Мелко кланяясь, семеня и заискивающе сжимая чёрную скуфью в отворенный полог шатра, чуть бочком, вошёл местный дьякон, поклонился всем собравшимся, да так и замер не распрямляясь.

– Говори.

– Господин Епископ, по вашему поручению и с благословения Его Святейшества было мне поручено в сухой степи, в дали от всех дорог и весей возвести каменную могилу да использовать камень нами не ведомый, к обработке зело супротивный, с мастерами иноземными подвизаться, согласно схемам и камень обработать и стены выложить. По окончанию же работ, с мастерами рассчитаться без меры, а буде кто из местного люда прознает так того или смерти предать, или в Сибирь, в острог Тобольский со всей семьёй выслать.

– Выполнил?!

– Не извольте гневаться, всё выполнено в срок, с мастерами и иным людом поступили, как было отписано. Осталось только заложный камень установить, да швы серебром залить.

– Добро, сегодня остаёшься в лагере. Будешь сопровождать сотника. А сейчас иди, свободен.

Так же мелко кланяясь и семеня ногами дьякон покинул шатёр.

– Ну что ж други, все слова сказаны и часы сочтены. Всем отдыхать. Воевода задержись ещё, есть что сказать.

Когда все вышли и тяжёлый входной полог, тканный из шёлка в два слоя и украшенный дивными цветами, птицами и животными проронил последнюю волну неистовых красок, затихли за тонкими стенами спешные шаги участников совещания и часовые прекратили скрипеть кожаными доспехами и широкими поясами, выбирая наиболее удобную позу для долгого бдения, только тогда Епископ Иосиф Оранский обратился к воеводе, взвешивая, подбирая слова.

– Тот, с кем мы завтра столкнёмся, есть тварь богомерзкая, не по воле Господней рождённая и потому не имеющая души. И сказано у пророка Еноха: «И ангелы, сыны неба увидели их, и сказали друг другу: «давайте выберем себе жён в среде сынов человеческих и родим себе детей». Это существо, вид имеет человеческий, но роста не менее сажени, и силой наделён во истину исполинской, не токмо физической, но и над разумом людским. Он – последний нефилим на этой земле, сын князя падших ангелов Шамхазая и земной женщины по имени Иштар, которая овладела тайными знаниями и пыталась попасть в небесные покои Господа Бога нашего, но была уличена в коварстве, блуде и колдовстве и низвергнута на землю, где приобрела небывалую силу среди шумеров и аккадцев, была признана этим богоотступническими народами как богиня войны и плодородия. И потому вот я, Епископ Иосиф Оранский, пред святой иконой благочестивой и непорочной Матери Господней, перед святыми дарами говорю тебе воевода: буде душа твоя начнёт метаться в тяжёлом выборе, не остановись, не смутись сложностью решения, занеси свой клинок и бей, значение имеет только поставленная цель, иное всё то от лукавого.

– Всё исполню, отче, не изволь сомневаться.

Когда полог шатра опустился за ушедшим воеводою, Епископ Оранский остался один на один со своими мыслями. Не было сомнений в правильности выбранного решения, не возникали сожаления в выборе вообще всего пути земного, ибо что может быть достойней службы Богу… Да всё было взвешено и решено, душа и дух Иосифа пребывала в покое, не колебались подобно огоньку масляной лампадки, на походном иконостасе, выполненном великими итальянскими мастерами, украшенном серебряными окладами, не тревожилась нечаянно обдуваемая лёгкими и капризными сквознями, закрадывающимися словно ярмарочный тать в карманы беспечных купцов, в многочисленные щели походного шатра. Тяжёлой тенью поднялся со своего кресла великий схимник, облачённой в широкую чернённую рясу, украшением которой являлись вшитые Афонскими насельниками кресты и слова молитв, под того же цвета широкой мантией, увенчанную глубоким куколем полностью скрывающим лицо священника, укрытый тяжёлым расшитым православными крестами и строками из псалмов, параманом, который, к слову сказать, больше напоминал доспех воина, да по сути и являлся оным, так как под чернённой материей скрывалось три слоя воловьей кожи с переплетёнными, кованными под заказ, с соблюдением всех древних обрядов, когда каждый удар коваля сопровождался молитвой монахов – схимников и трижды закалявшимися в святой воде, булатными кольцами. В два широких шага пересёк пространство, разделяющее его с иконостасом, опустился на одно колено, что выдавало в нём привычки из той, прежне жизни, и говорило о том, что к великой Заступнице обращается скорее воин, чем смиренный монах. Замер.

III

Над ветвистым Хоролом во всей красе расцвело широкое звёздное небо, от реки и соседней рощи, да и над всей окрестной землёй, застелился, стал выползать из всех низинок и щелей вечерний туман, час когда силы тьмы вступали в свои права, и любой путник, застигнутый не ко времени в дороге скорее погонял своих коней, поближе к деснице придвигал рукоять верной шаблюки48, кладя крестные знаменья и спешно читая слова молитв. Время, в котором переплелись реальность и потаённые людские страхи.

Но нарушая все устои сумеречного часа, врываясь, словно засадный полк в стан врага и игнорируя сгущающуюся тьму, пробиваясь призывным маяком, приманивая подорожных людей, словно лёгких мотыльков к свету свечи, сиял факелами и высокими кострами старый шинок, такой же старый, как и семейная пара старых жидов, обосновавшихся на этом месте с незапамятных времён и предлагающая всем движущимся по великому шляху минуты покоя, крова над головой и знатной еды. Наперекор сырому туману из широко распахнутых дверей шинка вырывался, стелился по над землёй и вызывал урчание и обильную слюну даже у только что поснидавших49 людей запах борща. Ах, какой смачный борщ варился в этом шинке, и не зря среди частых постояльцев ходила легенда о том, что Люципер50, самого Дидько вельможный пан, проходя мимо этого шинка не смог устоять перед глубокой миской заветного варева, томлённого в честной дровяной печи на горячих угольях, в котором в особых пропорциях были замешаны и обжигающий, словно лавовый поток жгучий перец, и лавровый лист с яркой морковью, и острый чеснок с ядрёным хреном, и сладкая свекольная поджарка на нежнейших свиных шкварках, и добрый ломоть распаренного, отстающего от сахарной кости, парующего мяса молодого бычка, и конечно же полубаская51 ложка свежей жирной сметаны, вызывающе выставившей свои белые бока и обнимаемая со всех сторон ароматным наваром.