Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 68)
А двое шли уже по подземному ходу. В колеблющемся свете свечи можно было разглядеть низкие каменные своды. Где-то капала вода.
Проход вел вверх, зато сам становился всё уже и ниже. Чернява пару раз задевал головой за какие-то потолочные выступы, чуть не потеряв свой колпак. Воздух тоже был плохой, спертый.
Наконец они добрались до двери, тяжелой даже на вид. Была она окована железными полосами с грозно торчащими шипами. Ни ручки, ни замочной скважины в ней не было.
Чернява пнул дверь ногой. Та и не дрогнула.
— Погодь, — остановил монах. — Тут секрет есть…
Он передал стрельцу сверток, пал на колени и зашарил возле двери, сверяясь с захватанным по краям пергаментом и подсвечивая себе огнем. Наконец нашел какую-то неприметную щель, засунул туда руку и за что-то потянул. Сверху громыхнуло, и дверь с жутким скрежетом приоткрылась вовнутрь.
— Дай я, — Шило навалился на дверь, та отошла сильнее, потом застряла. Монах протиснулся в проход, и тут впереди что-то заскрипело, зазвякало.
— Господи, помилуй, Господи, помилуй, — зашептал напуганный Чернява.
Звук сделался тише, а потом истаял во мраке.
— Это что такое было? — спросил он тихонько у монаха. — Вроде чепь звенела?
— Чепь, — подтвердил Шило, прикрывая огонек ладонью. — Мы под сАмой башней. Тут колодезь есть. На случай осады. Тайный, токмо для царя и ближников его.
— Слыхал я про такое, — вспомнил стрелец. — Сказывают, в том колодце бадья серебряная на чепи златой.
— Это еще зачем? — удивился Шило.
— Сам рассуди: царёв же колодец! Эта чепь должна годной быть хоть через сто лет: не ржаветь и не портиться. Бадья тож. А в колодце сырость. Теперь сам подумай, из чего такое сделать возможно.
Монах усмехнулся.
— Да брехня всё это, — отмахнулся он. — Мне брат один сказывал. Колодец вправду есть, вот только чепь на нем обыкновенная. Салом смазанная.
— Врет тот брат, — уверенно возразил Чернява. — Я сам служил, и я тебе так скажу: сало это десятник себе в похлебку кладет. А если чего и смазывает… — тут он замолчал со значением.
— Всякое в жизни бывает, — раздумчиво заметил Шило. — Хотя, конечно, грех это. А ежели по совести — что не грех? Всё грех! Прости, Господи, — он с чувством осенил себя крестом. — Ну, двинулись, что ли?
Дальше галерея производила впечатление совсем уж заброшенной: судя по нетронутому слою пыли на полу, тут не ходили, небось, уже лет сто. Теперь монах сверялся со своим пергаментом постоянно.
— Третий поворот, — бормотал он, — третий… Тут крест должен быть…
— Крест? — удивился Чернява. — Не вижу креста…
— Ага, вот, — сказал Шило, поднеся свою свечку к темной нише. — Здесь и ломай.
Трудиться пришлось недолго: кирпичная стенка, скрывающая за собой пустоту, была непрочной, и буквально с нескольких ударов кирки вся
Чернява почитал себя за доброго воина — а добрый воин не боится ни Бога, ни чёрта, ни даже турецкого плена. Однако тут он отшатнулся — потому как подумалось сразу о пекельном пламени. И только когда потянуло не серой, а дымом со смолой, он сообразил: это просто факел. Отбросив сомнения, он двумя пинками расширил проход и вошел.
Крипта была небольшой: битый кирпич, разлетевшийся от рухнувшей ложной стены, замусорил ее пол едва ли не во всю длину. Стены не кирпичные, а выложены диким камнем. Свет давали два факела в стенных скобах, предусмотрительно оставленные с каких-то давних времен. В углу поблескивала богатым окладом старинная икона. Чернява сразу подумал, не прихватить ли ее с собой.
— Вот он!.. — монах, благоговейно понизив голос до шепота, взирал на огромную, почернелую от времени дубовую колоду посередь крипты. — Всё точь-в-точь, как в грамотке Фёдор-Васильича значится! Верной дорогой идём, товарищ!
— Так и провез он его тогда, в этой самой колоде, через три границы? Лихо! — уважительно откликнулся стрелец. — А как его самого-то в ту Валахию занесло?
— Курицына-то? Так его ж государь тогдашний, Иван Великий, отрядил в Унгрские земли — союза против ляхов искать. С союзом-то там не сладилось, но зато вот! — и с этими словами он похлопал по боку колоды. — Очень Фёдор-Василич там к Господарю проникся, очень. Презрел все препоны великие, что на обратном пути ему чинились. У турков он в зиндане сидел, многие муки претерпел, но про Господаря не выдал. И тут, на Москве, тоже тайну соблюл строго-настрого.
— Так его ж тут и сожгли вроде? — вспомнил Чернява. — Ну, Курицына этого?
— Сожгли, да не того. То брат его был. Иваном его звали, а Волком прозывали. Вот того Ивана-Волка Курицына и сожгли, за еретичество. А Фёдор Васильевич тогда ото всех укрылся в монастыре в нашем. В ём же и грамотку свою схоронил. До урочного, слышь, часа…
— А допреж того он, стало быть, в Кремль был вхож по-серьезному? Ну, эдакую захоронку-то учинить…
— Отож! Царёв любимец, всеми, почитай, заграничными делами тогда ведал. Господаря-то после искать начали, секретно — поползли кой-какие слушки… И где только ни шарили — окромя как прямо у себя под сапогами! — рассмеялся Шило. — Ладно, давай за работу.
Хитроумную продольную «трещину», отделяющую крышку колоды-саркофага, обнаружили не сразу. Поддели — теми же заступом и киркой, — налегли всей силою. Полировка пазов была идеальной, но вес и для двоих оказался почти неподъемным. Наконец крышка поддалась и съехала вбок, в битые кирпичи на полу, подняв еще одно облако пыли.
— Ну ты там глянь… — предложил Шило, утирая пот со лба, а сам, как бы невзначай, отстранившись.
Стрелец глянул на монаха, снисходительно хмыкнув, и склонился над саркофагом. Плечи его дрогнули.
— Как живой лежит, — вымолвил он с каким-то благоговением.
— Он и есть живой, только сонный, — монах наклонился тоже.
В саркофаге покоилось тело до крайности истощенного человека: настоящий скелет, обтянутый кожей. Нижнюю часть лица его скрывала борода из тонких седых волос. Такие же волосы устилали всю внутренность выдолбленной колоды. Еще больше поражали ногти — необычайной длины, они росли из исхудалых пальцев, скрещенных на груди, и свисали по обе стороны туловища.
На человеке были дорогие, но истлевшие одежды. Особенно бросались в глаза блестящие пуговицы.
— Слышь, — позвал Чернява, — да они ж золотые! Давай обдерем, а?
— Тихо ты, — недовольно оборвал его монах. — Не крохоборствуй уже. У нас этого золота вскорости будет… а так он, неровен час, обидится. Давай кали железо. Подкову-то не забыл? — напомнил он, пытаясь расстегнуть кафтан.
Расстегнуть не удалось: ткань треснула.
Обнажилась безволосая грудь. В неверном свете факелов были видны следы старых ожогов.
—
— А точно заплатит? — забеспокоился Чернява. Он держал рукавицей над пламенем факела край железной подковы — и то, и другое он извлек из-за пазухи.
— Они всегда платят, — уверенно сказал монах. — Иначе их никто будить не станет. С этим у них строго. У Фёдор-Васильича в бумагах был рассказ: в немецкой земле дело было — один такой раз попробовал не заплатить, так его свои же изловили и голым на солнце выставили. Это для них смерть лютая, как нам — на костре гореть… Ну что, готов?
— Да уж готово, — солдат поднес к груди лежащего вишнево отсвечивающий полукруг. — Ну чего, жечь?
— Жги! — распорядился монах.
Зашипело. Запахло горелой кожей и волосами.
Монах приложил ухо к груди лежащего. Секунды три ничего не происходило, потом он услышал глухой звук под кожей.
— Вроде сердце пошлО, — сообщил он. — Давай сюда младенца. Как он зашевелится, ему сразу пить нужно будет.
— Прости, Господи, — пробормотал стрелец, разворачивая грязные тряпки. Ребенок спросонья обнял крохотными пальчиками палец мужчины, зачмокал.
— Ишь, — умилился Чернява, глядя на ребеночка, — ма-ахонький… Даже непонятно, где резать-то.
— Да режь уже где-нибудь! — недовольно понукнул монах.
— Не, тут тонкость нужна… — пробормотал старый вояка. — Сам же говорил: кровь должна струйкой идти. А я не разберу, где у него тут жилочка… Махонькое всё такое…
Из гроба послышался какой-то тихий шелест — а может, хрип.
— Дышит, ей-Богу, дышит! — обрадовался монах. — Давай режь быстрей!
Ребенок проснулся и тихо захныкал. Ему было холодно.
А вот комар наш тем временем
— Ты глянь-ка! — вдруг заметил его монах. — Сосёт! Знать, и вправду кровушка по жилочкам побежала: всё правильно делаем!
В этот миг веки существа из дубового саркофага дрогнули и оно шевельнулось.
Покидая крипту, Господарь обернулся на пороге, утирая истлевшим рукавом перемазанную кровью щеку: чуть не половину пролили зазря мимо рта, криворукие!
— На мою магылу нанэсло многа мусора, — с неудовольствием сообщил он вытянувшейся по стойке смирно бригаде реаниматоров, оглядывая свое пристанище. — Но вэтэр истории его развэет!