Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 67)

— А что, в Московии «живой порошок» тоже имеет уже хождение?

— Даже и не сумлевайтесь! — осклабился Джуниор. — В такого рода делах элита Суверенной Московии вполне себе в курсе достижений мировой цивилизации…

— Ладно, это всё — про наше ПРИКРЫТИЕ, — подвёл черту Бонд. — А в чем же состоит наше ЗАДАНИЕ?

Тут Джуниор с Ди вновь переглянулись — как ему вдруг показалось, в изрядном смущении.

— Вам надлежит, — откашлявшись, начал Джуниор, — захватить в Москве некое существо. Захватить непременно живым — гибель его будет означать провал операции и полную катастрофу! Как обещает нам профессор, — (кивок в сторону Ди), — в некоторый момент, который точно предсказать невозможно, существо это само придет на приманку — Серебряного. И вот тут-то надо его хватать — и немедля уносить ноги из Москвы. И это, как ни странно, будет едва ли не самой сложной фазой операции; обеспечение отхода возлагается на майора Зимину — тут в ее распоряжении будут все возможности нашей Московской сети.

— Да что за существо-то? — досадливо поморщился Бонд. — Говорите уж прямо: надо свинтить кого-то из Цепеневых вампиров, что ли? Или, может, самого Цепеня, ха-ха?

— Да нет, коммандер, — отмахнулся начразведки, — Цепень со своими упырями тут ни при чем… хотя как знать. А ваш объект — некий попугай.

— Понятно: некто «Попугай», — кивнул Бонд. — Это что: уголовное погоняло, школьное прозвище, агентурная кличка, или?..

— Нет, Джеймс, — вздохнул Ди. — Иногда попугай — это просто попугай.

Конец Второй части

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Заводите везде грузовые моторы, пусть наганы гремят от Гааги до Рима, это вы виноваты, ваши переговоры, точно пули в «десятку» — молоко или мимо. И когда в Бенилюксе запотевшее пиво проливается в нежном креветочном хламе, засыпайте в ячменном отпаде глумливо. Ничего! ВЧК наблюдает за вами. Вас разбудят приклады «Ночного дозора», эти демоны выйдут однажды из рамы. Это было вчера, и сегодня, и скоро, и тогда мы откроем углы пентаграммы.

— Но ведь всем известно: там людей пытают, — пробормотал Сэм.

— Правда? — удивился Ваймс. — Тогда почему никто ничего не делает по этому поводу?

— Потому что там пытают.

«Ага, — подумал Ваймс, — кажется, я наконец начинаю понимать основные движущие силы этого общества».

…Применение газа не всегда осуществляется правильно. Для того чтобы поскорее завершить операцию, водитель нажимает на акселератор до отказа. При этом лица, подлежащие умерщвлению, погибают от удушья, а не от отравления газом, погружаясь при этом в сон… Мои рекомендации подтвердили теперь, что при правильной регулировке рычага смерть наступает быстрее и узники засыпают мирным сном. Искажённых от ужаса лиц и экскрементов, как это было раньше, не наблюдается.

Глава 20

Дракула, граф, — знаменитый венгерский вурдалак XVII–XIX вв. Графом никогда не был. Совершил массу преступлений против человечности.

От сотворения мира лето 7064, июня месяца двенадцатого дня.

По исчислению папы Франциска 22 июня 1555 года.

Москва, Кремль. Подвалы под Арсенальной башней.

Полночь.

Чуден Кремль при тихой погоде.

Погасло днЕвное светило, и полная луна уже красила нежным цветом не столь уж древние тогда стены. Ветер не шуршал в листве, не притрагивался к ветвям дерев. Не перекрикивались караульные. Благоухала мята. Даже скверный запах из Алевизова рва, куда худые людишки тайком выбрасывают всякую разную дрянь, не портил общую картину безмятежного спокойствия. Трудно было даже подумать, чтобы кто-то недобрый посмел возмутить его. Всё вокруг дышало такой тишиною, что обычные в таких случаях опасения как рукой снимало.

Самой страшной опасностью в эту лунную ночь представлялись комары. Под лучами ночного светила они почему-то особенно оживлялись.

Один такой комарик — маленький, да удаленький — как раз вылетел изо рва на охоту. Точнее, она: комар был девочкой. Однако в комарином роду мужским нравом обладают именно представительницы прекрасного пола. Трусливые и вялые самцы довольствуются нектаром, а крылатые амазонки атакуют людей и животных, рискуя жизнью ради капли крови. Которая им надобна не для пропитания, а для произведения потомства. То есть рискуют они не ради насыщения чрева, но во имя славного племени комариного… Так что наш комар заслужил обращение в мужском роде — хотя бы из уважения к его мужеству.

Вот и сейчас он, тихонько звеня, в составе пары-тройки эскадрилий таких же «ночных ведьм», осуществлял разнообразные воздушные маневры над двумя фигурами в черном, укрывшимися в тени старого дуба. В другом месте и в другое время их можно было бы принять за беглых, а то и за татей; впрочем, одеяние и снаряжение неизвестных нисколько тому не соответствовало.

А именно: первый, ростом поменьше, был облачен в грубый монаший подрясник-однорядку с вервием заместо пояса. Руки его были заняты большим свертком.

Что касается второго, высокого — тот был одет в польский темно-синий гамбезон и того же цвета штаны, вот только не польские, а татарские. Обутка была так и вовсе венгерская: когда-то модные сапожки с острыми носами, изношенные до крайности. Было как-то понятно, что всё это добро не на базаре сторговано… Голову его покрывал заношенный колпак. Он стоял, опираясь правой рукой на заступ, а в левой держал кирку.

Приглядясь к этим двоим, человек опытный сразу определил бы: низенький и впрямь монах, а высокий — воин. Бывалый, но в небольшом чине: стрелец. Да, видать, уже и бывший: заметно по позе, что с правой ногой у него неладно. С учетом заступа и свертка легко было заключить, что эти двое собрались что-то схоронить. Но, скорее всего, не серебро. Сразу было ясно, что серебра у этих двоих не водилось давненько.

У комара же был свой взгляд. Он ориентировался по инфракрасному фону и аромату молочной кислоты. Поэтому его больше занимали не эти двое, а сверток. То, что в нем таилось, вызвало у комара прилив надежд. Сделав для верности еще один круг, комар свершил свой выбор и изготовился к пикированию.

— Что-то у меня сердце не на месте, — сказал околпаченный сиплым голосом, какой бывает у застарелых питухов. — Скверное дело затеяли.

— Не журись, Чернява, — подбодрил его монах. — Дело верное. Ежели не срастется — ну, значит, не судьба. При своих останемся. А срастется — век не будем горя мыкать.

— А если не срастется — этого куда? — Чернява указал на сверток.

— Тут оставим, — предложил монах. — Бог управит.

— То есть как? — не понял Чернява.

— То нам неведомо. Будет на то воля Божья — выживет как-нибудь. А не будет — младенец крещёный, нагрешить не успел. Прямо к Богу и отойдет. Тебе-то что?

— Ну раз крещёный, — Чернява почесал бровь, на которую сел комар: не наш, другой. — Тадыть, значит, дело такое… тадыть, значит, Божье дельце. Шило, а ты откель добыл его?

— У бабы одной, — сказал тот, кого назвали Шилом. — Дал ей московку. А мог бы и вовсе ничего не дать, она и так радая была. Прикинь: и так шестеро по лавкам, куда ей седьмого? А мужик ейный, как разродится она, сразу, значит, ее опять пользует… И постов не блюдет. Пост, он зачем придуман? — оживился монах. — Чтоб бабам роздых был. Только вот народ у нас — сущие свиньи, простихоссподи. Наш отец Иона до пострига попом был в большом селе, так он сказывал: бабы круглый год родют, даже и зимою, в самые дни… Ну то есть — в Великий Пост зачинали! Одна баба так прямо во Страстную понесла, сама же в том исповедовалась. Он ее ругать, а баба говорит — уж я береглась-береглась, да муж пришел пьяный, дал в глаз, снасильничал. Он мужа потом изругал, а тот некает — не помню, говорит, такого: пьяный был. Вот ведь скоты, тьфу! — он плюнул на землю, случайно сбив в воздухе очередного крылатого.

Наш комар тем временем, выполнив сложные воздушные эволюции, занял стратегическую позицию на краю свертка. Там, в грязном тряпье, лежало теплое, нежное, полнокровное тельце. Надо было только пробраться внутрь.

— А чего не орет? — вдруг забеспокоился Чернява.

— Крепким пивом напоил. Он и не почувствует ничего. Ты, главное, быстро: чик и всё… Чего ждем-то?

— Караульного, — сказал тот, кого звали Чернявой. — Ты его не видишь, а он есть. СтоИт там на стене, скушно ему… Может и сюда пялится. Вот как развод будет, так и метнемся. И надо было в полнолунье?

— Никак иначе нельзя, — уверенно разъяснил Шило. — В грамотке Фёдор-Васильича велено строго-настрого: идти во дни полной луны, иначе никак! Чтобы, значит…

— Тс-с-с, — прошипел бывший стрелец. — Вот сейчас. На стене — видишь?

На стене загорелся слабенький, в лунном сиянии почти невидимый огонечек. Похоже, кто-то шел со светом.

— Живо! — скомандовал Чернява.

Оба товарища, стараясь не покидать тени, метнулись ко рву. Первый прыгнул Чернява, еле слышно ругнулся скверными словами. Потом туда же полез монах. Этот задержался на краю, передавая сверток, потом и сам прянул вниз. Что-то шлепнулось, и тоже послышались бранные слова.

— Темно тут, — сдавленным голосом сказал Чернява. — Давай, что ли.

— Да никак искра нейдёт, — пропыхтел Шило, стуча кресалом.

Наконец в руке монаха затеплилась сальная свечка. В ее свете — сильно уступающем лунному — открылось сущее безобразие: ров давным-давно запомоился. Однако монах уверенно направился вперед по каким-то своим приметам.

Комар тем временем совсем уж было достиг лица младенца, но тут его нечаянно смахнули, передавая сверток с рук на руки; хорошо хоть не придавили вовсе. Младенец же ничего не замечал — он был опоен и спал. Сквозь сон он слышал какие-то непонятные для него звуки. Потом почувствовал холод, проникающий сквозь тряпье — его положили на землю, — но проснуться не успел: кто-то снова подхватил сверток и понес. Комар, наверняка выругавшись про себя на своем комарином наречии, прицепился к капюшону монаха, твердо решив дождаться следующей оказии: дело пошлО на принцип…