Кирилл Еськов – Rossija (reload game) (страница 53)

— Кёнигсберг, — приступил к рассказу Ди, — весьма сложное место, во всех отношениях сложное. С 1525 года он — столица герцогства Пруссия: последний Великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт Бранденбургский приватизировал под себя тамошние орденские владения, а сам переметнулся в лютеранство и провозгласил себя светским государем, «герцогом Прусским». Показал себя весьма искусным политиком, кстати: с Польшей сразу подписал мир, при этом объявил себя сторонником Реформации — дабы сразу отбить любые притязания Святого Престола на былые земли Ордена, — и одновременно принес вассальную присягу католическому польскому королю Сигизмунду.

— То есть протестантизм его — чисто инструментальный? — уточнил Бонд.

— Разумеется! Отличный был государственный лидер — разумный, циничный и просвещенный. К сожалению, недавно он умер — неожидано, хотя ему было уже за семьдесят, — а унаследовал ему малолетний слабоумный сын, Альбрехт Фридрих. Так что реально правит у них там наспех созданный регентский совет, куда пропихнули своих представителей почти все местные группировки. Вот тут-то и повылезали наружу все общественные хвори, что просвещенный Альбрехт Настоящий если и не исцелил, то хотя бы перевел в латентную форму симптоматическим лечением…

— Как вы сказали, сэр?

— Герцог весьма жестко пресекал межконфессиональные дрязги (примерно как царь Иван), и фактически ввел в своих владениях веротерпимость. Но, как сейчас выяснилось, Порок малость подустал платить дань Добродетели в виде внешних приличий — и былое благолепие по конфессиональной части у них там развеялось. В местном университете, Collegium Albertinum, нынче в разгаре увлекательнейшая грызня за должности в форме теологических диспутов, плавно завершающихся доносами с обвинениями в ереси: ортодоксальные лютеране ратоборствуют с популярным пастором Функом, зятем мистика Озимандера… Альбрехт в последние годы, опасаясь чрезмерного усиления этих протестантских отморозков и ради сохранения равновесия сил, стал по-тихому подкармливать католическую, «рыцарскую», партию при дворе — благо для его-то власти те никакой реальной угрозы давным-давно не представляли. Так оно при нем и было — но в возникшем сейчас бардаке этим честным тевтонам померещился шанс вернуть старые орденские владения в Католический мир. При этом они ведут сложную игру с польской партией католических шляхтичей-«экзекуционистов»; то есть они, в противоположность Альбрехту, ситуационно ориентируются на магнатов, а не на короля…

— А в чем тут разница?

— В Польше сейчас весьма могущественно «экзекуционистское» движение шляхты: требование «унитарного польского государства» с «уравниванием» между собой его частей — что подразумевает, в числе прочего, ликвидацию отдельного протестантского герцогства Пруссия. При этом католицизм для экзекуционистов, на самом-то деле, штука столь же инструментальная, каким в свое время для Альбрехта был протестантизм: герцогство-то ликвидировать они мечтают, да, — но при этом вовсе не желают усиления влияния Святого престола: там у них уже заводят речь о создании независимой от Рима Польской церкви, на минуточку; ну и вдобавок они еще и собачатся с королемну — ну, это у них, в Польше, святое…

— Да, сложно у них там всё… — вздохнул Бонд. — Но к поставленной перед нами задаче все эти «балансы сил» — отношение имеют?

— Самое прямое! В прошлом году магнаты-экзекуционисты продавили приезд в Кёнигсберг специальной миссии папских инквизиторов. Альбрехту пришлось — из опасения за свои наследственные права на герцогство, да еще и при малоумном наследнике — согласиться ее принять. Собственно, никаких реальных подвохов он от этой ситуации и не ждал: «Да, мы их примем — не как инквизиторов с властными полномочиями, конечно, а как некую „группу наблюдателей“, которые подтвердят Кракову и Риму, что у нас в герцогстве католиков никто не притесняет»…

— А что надеялись с этого поиметь сами экзекуционисты?

— Они рассчитывали, что папские эмиссары, по своему обыкновению, накосячат: станут лезть затычкой к каждой бочке, работая по юрисдикции буллы «Licet ab initio», реально направленной против протестантизма. В идеале — достанут всех вокруг настолько, что сами угодят на костер; и, в любом случае, отвратят своим поведением местных католиков от Рима — к Кракову…

— Но инквизиторы оказались умнее, чем рассчитывали экзекуционисты… — прищурился Бонд.

— Да, именно так. Они сделали прусским властям «предложение, от которого невозможно отказаться»: устроить роскошный ведовской процесс, причем именно светский, «внеконфессиональный». Народ-то тамошний, как уже говорено, хлебом не корми, а дай поглазеть на аутодафе — особенно если актерский состав, занятый в шоу, отвечает критерию ябывдувабельности… Регентский совет отвертеться не смог — «Избиратели такого не поймут», — но всячески тянет время, ясно понимая: это на самом деле — камешек в их, протестантский, огород, и весьма увесистый.

— А жена этого самого Серебряного просто подвернулась под руку — оказалась в неподходящее время в неподходящем месте?

— В каком-то смысле — да… Но для такого рода шоу нужна еще и фигура достаточно яркая и узнаваемая — что проку от какой-нибудь перепуганной сельской замарашки? А тут — всё как на заказ. Литовская аристократка, жена беглого русского князя — видного и состоятельного горожанина; к его удачливости в биржевой игре, кстати, теперь тоже могут появится вопросы — благо он той игрой, надо полагать, нажил себе не только состояние, но и врагов… Красавица — что само по себе уже состав преступления для женской половины электората, да еще и родом из дальних диких краёв, о которых издавна идет слава, будто «они же там чуть ли не через одного — колдуны и ведьмы». Ну и — будто этого всего мало! — имела глупость пару раз походя исцелить мигрень местным приятельницам; что, естественно, сразу дало пищу для определенных разговоров… В общем, когда понадобилась «идеальная ведьма» — тут было, что называется, «просто руку протяни и возьми с полочки».

— Ясно. Значит, у них там, вокруг Процесса, три силы…

— Ну, строго говоря, четыре: папские инквизиторы; местные католики-«тевтонцы»; тайная польская интрига, предводительствуемая панами Пшекшицюльским и Кшепшицюльским; ну и протестанты из регентского совета. Эти, последние, постоянно грызутся и между собой тоже, но на какие-то совместные действиям всё же способны, поскольку перед ними маячит реальная перспектива полной ликвидации герцогства… И, к сожалению, все несиловые варианты освобождения красотки отпадают по той же самой причине, по которой ее до сих пор не сожгли: да, Совету до смерти неохота поспешествовать Процессу, но при этом каждый из его членов панически боится быть обвиненным в сочувствии «ведьме».

— Это, конечно, не мой уровень компетенции, но… — коммандер некоторое время молчал, взвешивая, но затем решился. — Вы же отлично понимаете, сэр: между шпионажем («Все леди делают ЭТО!..») и силовой операцией в чужой столице — дистанция огромного размера. Силовая операция — да еще, не дай бог, с трупами! — это реальный беспредел, на грани casus belli. Пойдя на это — ради НАШИХ интересов! — новгородцы ставят под удар все свои добывающие агентурные сети в Ганзе; я уже не говорю про последствия для нынешнего de facto нейтралитета протестантской Пруссии… Чего ради они на это идут? и чего потребуют от нас взамен?.. Еще раз прошу меня простить, сэр, если я лезу не в свое дело!

— Вопросы ваши в высшей степени резонны, коммандер. Ответ на них вы получите сразу по возвращении с задания. Пока могу лишь сообщить, что интересы Ее Величества и царя Ивана неожиданно совпали — вполне себе стратегически. В деле, касающемся — уж прости за высокопарность, Джеймс! — жизни и смерти Мира сего. Ну, а что касается тактики…

Тут «личный астролог и доверенное лицо Королевы» тоже помолчал, давая собеседнику время проникнуться, а затем продолжил:

— Ситуация вокруг тамошнего ведовского процесса — четыре разнонаправленные силы, плетущие собственные интриги и устраивающие друг дружке многослойные провокации — идеальна для перевода стрелок. Вам надо «всего лишь» не попасться с поличным по ходу операции — а уж кто стоит за срывом Процесса и куда ведут следы, они потом сочинят для себя сами, без вашей помощи. Ну, а если всё же, не дай Господь, попадетесь… Тогда Родина — обе Родины! — вас знать не знают; это, надеюсь, понятно?

— А что, когда-то, где-то и с кем-то бывало иначе? — усмехнулся Бонд, салютуя Ди кружкой темного.

Глава 15

— Что же ты хочешь за это?

— Две тысячи таньга, — робко сказала женщина. Одноглазый толкнул Ходжу Насреддина локтем:

— Она просит ровно треть настоящей цены. Это индийские рубины, я вижу отсюда.

Меняла пренебрежительно поджал пухлые губы:

— Золото с примесью, а камни самые дешевые, из Кашгара.

— Он врет! — прошептал одноглазый.

— Только из сожаления к тебе, женщина, — продолжал меняла, — я дам за это за все… ну — тысячу таньга.

По исчислению папы Франциска 15 октября 1563 года.

Кёнигсберг, дом Серебряного в Кнайпхофе, и устье реки Прегель.

Опять моросило, и готический шпиль Кафедрала по ту сторону реки, в Альтштадте, физически ощущался застрявшей в горле рыбьей костью.