Кирилл Блинов – Хроники Аластера Бэйли. Правило трёх (страница 7)

В кабинете воцарилась тишина.

Мэр резко выпрямился и, словно спохватившись, обернулся к двери. Его обычная учтивость исчезла без следа. Он коротко, почти раздражённо махнул рукой.

– Оставьте нас.

Затем повторил, уже с нажимом, сопровождая слова резким жестом ладони в сторону выхода:

– Все. Немедленно.

Охранники переглянулись, секретарь неловко прижала папку к груди, и через несколько секунд дверь за ними закрылась. Звук щёлкнувшего замка показался в наступившей тишине чрезмерно громким.

В кабинете остались только трое. Гарольд Уикем тяжело опёрся обеими руками о край стола, будто внезапно утратил равновесие и искал хоть какую-то опору. Его плечи опустились, дыхание стало неровным. Теперь в нём не осталось ни тени самодовольного мэра – лишь человек, загнанный в угол собственными страхами.

– Как вы узнали о трупах? – спросил он хрипло. – И откуда вам известно, что их именно три?

Аластер Бэйли ответил не сразу. Он стоял спокойно, заложив руки за спину, и смотрел на Уикема с той сдержанной внимательностью, какую обычно уделяют не человеку, а тяжёлой задаче.

– Это довольно очевидно, – произнёс он наконец. – Если знать, на что обращать своё внимание.

– Очевидно? – голос мэра стал настойчивым, почти резким. – Прошу вас, объясните.

– Я и не собирался утаивать свои выводы, – спокойно сказал Бэйли. – Начнём с вашего письма.

Он слегка наклонил голову.

– Ваш почерк. Он неровен, с резкими скачками. Буквы вытянуты, но теряют устойчивость к концу строки. Это указывает не просто на тревогу, а на длительное внутреннее напряжение. Кроме того, вы допускали нетипичные разрывы между словами и пропуски в формулировках. С точки зрения графологии, подобное сочетание говорит о человеке, который чего-то боится.

Уикем побледнел.

– Вы писали не о проблеме, – продолжил Бэйли, – а скорее о бремени. И это различие весьма показательно.

Он сделал шаг в сторону окна.

– Далее – священник. Отец Мэтью.

Мэр дёрнулся.

– Когда мы шли через площадь, к вам подошёл священник. Его походка была неуверенной, он держал руки сцепленными, словно пытался удержать себя в руках. Человек, пришедший обсуждать службу, ведёт себя совсем иначе. Он уверен в своей роли и хорошо знает своё место. Отец Мэтью же, напротив, был растерян и, я бы сказал даже напуган.

Бэйли перевёл взгляд на мэра.

– Вы прервали его прежде, чем он успел заговорить. Не отказали, а именно прервали. И сделали это не из раздражения, а из страха быть услышанным. Значит, речь шла о чём-то, что не предназначалось для посторонних ушей.

Он слегка приподнял бровь.

– И уж точно не о расписании проповедей.

Уикем судорожно выдохнул.

– Священник в маленьком городке, – продолжил Бэйли, – имеет дело только с двумя вещами: грехом и смертью. Когда он растерян, а не скорбен, это означает, что смерть ещё не получила окончательной формы. Что она либо не признана, либо не названа вслух.

– И есть ещё одно, что нельзя не заметить, – продолжил мистер Бэйли тем же ровным тоном, в котором чувствовалась не холодность, а привычка раскладывать мир по полкам. – На входе в это поместье растёт старый дуб. Вы, разумеется, видите его каждый день, но сегодня вы будто специально даже не бросили на него и беглый взгляд. И я это заметил и сделал вывод будто это дерево вызывает у вас чувство беспокойства или даже раздражения.

Он чуть повернул голову, словно и сейчас видел перед собой кривой ствол у ворот.

– Один из нижних суков был потёрт. Потёрт так, как трёт только верёвка.

Мэр невольно сжал пальцы на краю стола.

– Я мог бы, из любезности к здравому смыслу, списать это на качели, – сказал Бэйли. – Но качели всегда оставляют две борозды: верёвки на них всегда идут парой. Здесь же борозда одна. И она явна свежая. Не глубокая, но ещё светлая по древесине, с мелкой, недавно снятой корой. Значит, верёвка висела недолго, но под нагрузкой.

Он сделал короткую паузу, позволяя словам стать очевидностью.

– Из этого следует, что одно из тел нашли повешенным именно там.

Гарольд Уикем тяжело сглотнул.

– Теперь, – продолжил Бэйли, – вы хотите знать, почему я уверен, что тел было три.

Он поднял глаза на мэра и, как всегда, говорил не так, будто спорил, а так, будто учил видеть.

– Представьте себе, что у вас один труп. Что это означает? Верно, почти ничего.

Он загнул палец.

– Одиночная смерть в маленьком городке может быть чем угодно: несчастным случаем, дракой, пьянством, отчаянием, чьей-то местью. Она ужасна, но ещё не формирует картину происходящего. Это просто обычное пятно, Томми.

Он загнул второй палец.

– Два трупа заставляют насторожиться, но всё ещё позволяют списать всё на совпадение. Люди любят слово «случайность», потому что оно снимает необходимость думать. Два несчастья рядом могут быть связаны, а могут и нет. Две точки ещё не становятся линией. И люди всегда хотят верить в случайность, потому что так им намного спокойнее.

Он загнул третий палец и сделал это медленнее, будто именно здесь начинается главное.

– Но три трупа уже не точки. Это уже рисунок. Три смерти в одном городке, в короткий промежуток времени, это закономерность, которую невозможно развидеть, как бы вы не хотели.

Аластер слегка наклонился вперёд.

– И вот тут вступаете вы, мистер Уикем. Если бы дело было в одной смерти, вы бы велели местным полицейским делать вид, что они работают, и надеялись бы, что всё само собой уляжется. Если бы было два трупа, вы бы, скрепя сердце, всё равно пытались сохранить спокойствие: не потому что вы бессердечны, а потому что вы мэр и знаете цену панике.

Он смотрел на мэра пристально, но без злобы.

– Но при трёх вы уже не можете прятаться за словом «несчастье». Вы начинаете видеть узор. И тогда вы делаете то единственное, что может сделать человек на вашем месте: пишете тому, кто способен этот узор прочесть.

Аластер Бэйли не стал делать паузы, он просто добавил ещё один камень в уже выстроенную конструкцию.

– И ещё кое-что, – сказал он спокойно, почти буднично, – что, на мой взгляд, имеет решающее значение. Все три тела не принадлежат местным жителям.

Мэр едва заметно вздрогнул.

– В таком городке, как Маллфорд, – продолжил Бэйли, – исчезновение даже одного человека становится предметом разговоров. Двух – тревогой. Трёх – навязчивым страхом, который обсуждают в таверне, на рынке и у дверей церкви. Но я не услышал ни единого слуха. Ни шёпота. Ни даже намёка о случившемся.

Он медленно перевёл взгляд на документ, лежащий на столе.

– А ваше желание заставить меня подписать этот акт, – он указал на бумагу, – лишь подтверждает моё предположение. Вы боитесь не утечки истины, а её появления. Следовательно, о смертях знает крайне узкий круг лиц.

Он загибал пальцы неторопливо.

– Те, кто обнаружил тела. Священник. Местные полицейские. Работники больницы. И, разумеется, вы.

Мэр слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижно, будто он ждал, когда приговор будет произнесён до конца. Бэйли заметил это и кивнул, словно признавая ожидание.

– Я закончил, – сказал он просто.

В кабинете повисла тишина. Гарольд Уикем медленно протянул руку, взял со стола документ и несколько секунд смотрел на него, будто решая, достоин ли он ещё существовать. Затем начал рвать – не резко, а скорее аккуратно, методично, на мелкие полосы, пока бумага не превратилась в бесформенную груду обрывков.

После этого он сел, потянулся к графину и стал пить прямо из него, жадно, не отрываясь. Вода пролилась на подбородок и жилет, но он не обратил на это внимания. Закончив, он вытер рот рукавом, как человек, которому больше не до внешнего вида.

– Значит, – сказал он наконец, – слухи о вас, что мне рассказывала дочь, нисколько не преувеличены.

Он поднял глаза.

– Это радует.

Мэр сделал короткую паузу, затем продолжил уже тише:

– Всё именно так, как вы сказали. Трупов действительно три. И все трое были убиты одним и тем же способом. Повешены.

Аластер Бэйли резко поднялся. В нём не было суеты, но движение было стремительным и точным. Он подошёл к старой карте окрестностей, висевшей на стене, и поднял руку.