Кирилл Блинов – Хроники Аластера Бэйли. Правило трёх (страница 6)

– Простите мою прямоту, – сказал Гарольд Уикем, понизив голос, – но я не заметил, чтобы ваш спутник нёс ваши вещи. – Он кивнул на чемодан. – Так зачем же он вам? Не расскажете?

Бэйли остановился и повернулся к нему. Его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым.

– Юношу зовут Томми, – сказал он ровно. – И он не мой слуга.

Мэр удивлённо приподнял брови.

– У него, на мой взгляд, весьма необычная задача, – продолжил Бэйли. – Я бы назвал его моим визуальным консультантом. Художником наблюдений, если угодно.

– Консультантом? – переспросил Уикем с явным недоверием. Он перевёл взгляд на Томми, и в этом взгляде мелькнуло снисходительное презрение человека, привыкшего судить о ценности по возрасту и одежде. – Неужели такому человеку, как вы, нужен консультант? Да ещё столь юный и, смею заметить, неопытный.

Бэйли не ответил сразу. Он смотрел на мэра спокойно, будто давал тому возможность самому осознать поверхностность сделанного вывода.

– Скажите, мистер Уикем, – произнёс он наконец, – вы знаете, что такое очки?

– Разумеется, – фыркнул мэр. – За кого вы меня принимаете? Может, мы и живём в глуши, но о таких приспособлениях здесь слышали.

– Прекрасно, – сказал Бэйли. – Тогда вы знаете, что одни линзы усиливают зрение, другие меняют угол обзора, третьи отсекают лишний свет, а некоторые и вовсе окрашивают мир в иной оттенок.

Он слегка повернул голову в сторону Томми.

– Так вот, Томми для меня – именно такая линза. Он смотрит на происходящее не моими замыленными глазами. Он видит форму, пропорцию, жест и тень этого мира по-своему. Он фиксирует то, что ум, занятый логикой, порой склонен отбросить как второстепенное.

Бэйли сделал паузу.

– Я собираю факты. Томми сохраняет их облик. Вместе мы видим картину целиком.

Мэр замолчал. Его самодовольство слегка поблекло, уступив место растерянному уважению.

– Выходит… – начал он, но не закончил фразу.

– Выходит, – спокойно подвёл итог Бэйли, – что опыт без свежего взгляда очень часто бывает слеп. А я, как вы уже поняли, предпочитаю иметь при себе оба этих инструмента.

Он взялся за ручку двери мэрии.

– А теперь, – добавил он, – если вы не возражаете, давайте перейдём к делу.

– Прошу вас, – произнёс мэр с подчёркнутой учтивостью, – проходите в мою… скромную обитель.

Он распахнул дверь, и они вошли внутрь. С первого же шага становилось ясно, что это здание не принадлежит настоящему. Поместье приняло на себя роль мэрии, но так и не смирилось с ней. Здесь не перестраивали прошлое – его лишь слегка отодвинули, оставив почти нетронутым. Воздух был прохладным и неподвижным, наполненным запахом старого дерева, пыли и времени, которое не спешило уходить.

Прихожая оказалась просторной, с высоким потолком. Каменный пол был истёрт до гладкости, словно по нему годами ходили не торопясь, уверенно, в хороших ботинках людей, не знавших нужды. Вдоль стен тянулись тёмные деревянные панели, потемневшие от лет, местами растрескавшиеся. В углу стояла массивная резная вешалка, и на одном из крючьев всё ещё висел дорожный плащ – выцветший, аккуратно сложенный, будто его сняли ненадолго и так и не вернулись.

Дальше открывался главный зал. И здесь особенно остро ощущалось несоответствие. Новые письменные столы стояли неловко, как временные гости, среди тяжёлой мебели прежних хозяев. Кресла были глубокими, с высокими спинками, слишком личными для официальных разговоров. На каминной полке лежали вещи, которым здесь явно не место: серебряные карманные часы с треснувшим стеклом, табакерка с выгравированным гербом, пара перчаток, сложенных с той тщательностью, какую сохраняют лишь для вещей, к которым привыкли.

Мистер Бэйли шёл медленно. Он не осматривал дом, а скорее читал его, словно любимую книгу.

На дальней стене висел портрет. Мужчина средних лет, в тёмном камзоле, с прямой осанкой и взглядом, в котором не было ни мягкости, ни сомнений. Рама была тяжёлая, позолоченная, но потускневшая, явно давно не знавшая ухода. Под портретом стоял узкий столик. На нём – чернильница, нож для бумаги и раскрытая книга, в которой закладка была оставлена ровно посередине, словно хозяин прервался на мысли и собирался к ней вернуться. Бэйли остановился.

– Любопытно, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Они оставили слишком многое.

Мэр замялся.

– Простите?

– Личные вещи, – продолжил Бэйли и слегка кивнул в сторону портрета. – Портрет главы семьи. Часы. Перчатки. Книга с закладкой. Такие предметы не оставляют по небрежности.

Он медленно перевёл взгляд по залу.

– Когда люди покидают дом навсегда, они стараются не оставлять за собой отражений собственной жизни. Это… противоестественно.

Мэр прокашлялся.

– Честно говоря, – сказал он с некоторой неловкостью, – я не знаю, почему они так поступили. Когда поместье перешло в распоряжение города, всё это уже находилось здесь.

Он развёл руками.

– Мы этим не пользуемся. Всё сохраняется в прежнем виде. Никто ничего не трогает.

Бэйли повернулся к нему.

– И вас это не насторожило?

– Мы решили, что прежние владельцы просто не сочли нужным забрать старые вещи, – поспешил ответить мэр. – К тому же… – он добавил почти буднично, – они всегда могут вернуться за ними.

Эта фраза прозвучала слишком легко. Бэйли посмотрел на портрет, затем на часы, затем на раскрытую книгу.

– Вернуться, – повторил он негромко.

Он больше ничего не сказал, но Томми заметил, как это слово задержалось в воздухе. Для мистера Бэйли эти вещи были не мебелью и не забытым хламом. Они были якорями. Знаками ухода без должного прощания. Следами людей, которые не считали своё отсутствие окончательным.

Мэр торопливо пошёл вперёд, вновь надевая маску деловитой уверенности, а Томми, проходя мимо портрета, вдруг ясно понял: некоторые дома не отпускают своих хозяев, а просто молчаливо ждут их возвращения.

Они вошли в большой кабинет, который безошибочно выдавал в себе рабочее сердце мэрии. Просторный, с высоким окном, он был обставлен строже, чем остальные помещения, но и здесь прошлое не желало уступать настоящему: на окне висела лишь одна штора, тогда как второй почему-то не было, будто её сорвали в спешке или забрали без всякого объяснения. Старый письменный стол с тёмной, отполированной поверхностью явно принадлежал прежним хозяевам, тогда как аккуратно расставленные папки и чернильницы лишь изображали административный порядок. На стенах висели карты окрестностей, пожелтевшие от времени, и несколько официальных бумаг в рамках, придававших комнате видимость законности.

Мэр Гарольд Уикем прошёл за стол, выпрямился и, сложив руки, сказал с деловитой серьёзностью:

– Итак, мистер Бэйли. Теперь, полагаю, мы можем перейти к делу. Но прежде… – он сделал паузу, – я бы хотел, чтобы вы кое-что подписали.

Он выдвинул ящик стола, достал оттуда аккуратно сложенный лист и, мельком взглянув на него, протянул мистеру Бэйли.

– Я должен быть уверен, что об этом никто не узнает, – продолжил он, стараясь говорить спокойно. – Именно поэтому я вынужден прибегнуть к подобным мерам предосторожности.

Бэйли взял бумагу и пробежал по ней взглядом. Этого было достаточно, чтобы всё понять. Стиль формулировок, тяжёлые обороты, множественные обязательства и полное отсутствие симметрии в ответственности сторон выдавали документ с первого же абзаца. Это был Акт о Сохранении Частного Порядка, составленный так, чтобы связать руки тому, кто его подпишет, и оставить свободу тому, кто его предложил.

– После того как вы подпишете этот документ, – поспешно добавил мэр, – я введу вас в курс дела.

Он уже протягивал перо. Мистер Бэйли медленно опустил лист на стол.

– Нет.

Слово прозвучало тихо, но так отчётливо, что на мгновение показалось, будто в комнате стало прохладнее.

– Простите? – переспросил Уикем, и в его голосе впервые проскользнуло неподдельное удивление.

– Я не буду это подписывать, – повторил Бэйли.

Мэр сглотнул.

– Могу ли я узнать причину?

Бэйли поднял на него взгляд – спокойный, почти усталый, но без тени колебания.

– У вас три трупа, – сказал он ровно. – А вы пытаетесь торговаться со мной, словно мы на базаре.

Он сделал шаг вперёд.

– Вы так держитесь за своё удобное кресло, что готовы держать жителей городка в неведении. Это не просто низко. Это недостойно человека, который взял на себя ответственность за чужие жизни. Вы ведь понимаете, что своими действиями подвергаете опасности жителей Маллфорда?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. Томми заметил, как двое охранников у двери переглянулись, а секретарь мэра, до этого неподвижный, едва слышно выдохнула. В кабинете раздался общий, сдержанный вздох – почти ахнули.

Гарольд Уикем побледнел, затем резко покраснел. Пот выступил у него на висках, лоб мгновенно заблестел, а воротник камзола потемнел от влаги. Он провёл рукой по шее, будто внезапно стало трудно дышать, и от этого движения пот стекал ещё заметнее.

Мистер Бэйли отметил это мгновенно. Для него это было не проявлением жары или волнения – это была реакция человека, чью тщательно выстроенную защиту только что пробили одним точным ударом.

Он стоял спокойно, не повышая голоса, и в этой спокойной неподвижности заключалась куда большая угроза, чем в любом крике.

– Теперь, – добавил он тихо, – вы можете либо рассказать мне правду, либо продолжать играть в молчанку. Но времени у вас на мой взгляд почти совсем не осталось.