Кирилл Блинов – Эклипсион (страница 4)

Его волосы были цвета воронова крыла – густые, немного длинные, всегда собранные в небрежный узел на затылке. Иногда несколько прядей выбивались, но ему, похоже, было на это наплевать. На его руках, защищенных кожаными наручами, выделялись жилистые пальцы, натруженные годами сражений. Лауренс держал поводья с непринужденной уверенностью, как человек, для которого верховая езда была столь же естественна, что и дыхание. Его оружие – длинный, изогнутый клинок с черной гардой, носивший имя «Кровавая Заря». Он был выкован из редкого тёмного сплава и отличался не только прочностью, но и устрашающим видом. Лауренс носил его не сбоку, как многие, а на спине, закрепив ножны особым ремнем, чтобы мгновенно извлекать меч в бою.

Когда «Всадники Заката» мчались в атаку, их капитан летел впереди, словно воплощенная смерть, рассекая ряды врага быстрыми, неуловимыми ударами. Он был непреклонен, беспощаден, и каждый, кто вставал у него на пути, понимал, почему его прозвали «Роковым Клинком».

Капитан Лауренс стоял чуть в стороне от остальных капитанов и всем своим видом показывал, что ему не по душе предложенный план. Его тёмные глаза, сверкающие в полумраке шатра, скользили по разложенной на столе карте, изучая линии войск, отмеченные фигурками. Время от времени он задумчиво проводил пальцем по губам, словно обдумывая возможные варианты.

Остальные командиры спорили, выдвигали свои идеи, обсуждали тактику, но Лауренс хранил молчание. Он говорил лишь тогда, когда слова действительно имели значение. Он размышлял. Анализировал. Его ум был натренирован годами битв, где одно неверное решение могло стоить жизни сотням всадников. Он видел поле боя не так, как другие. Для него оно было не хаосом криков, крови и мечей, а словно доска для кригхейма¹.

Он с детства был мастером кригхейма, и на войне его ум работал так же, как за доской этой игры. Он видел слабые точки врага, считал ходы наперед, анализировал возможные перемещения и никогда не делал бессмысленных атак. Каждый его манёвр был рассчитан, как и каждый удар его «Всадников Заката». Ему хватало одного взгляда, чтобы понять, где враг может ожидать удара, а где – уязвим. Это чувство пришло к нему с опытом, с годами войн и сражений, когда он раз за разом выводил свой отряд в атаку, выбирая идеальные позиции. Он видел битву так, будто смотрел на неё с высоты птичьего полёта, будто его разум парил над полем, а не сражался в гуще врагов.

И сейчас всё в его нутре протестовало против предложенного генералом плана. Лауренс не хотел рубить лоб в лоб, влетать в строй врага в безумной атаке. Это был глупый, кровавый, бессмысленный шаг. Конница – это не таран. Конница – это острый нож, который должен вонзиться в самое слабое место противника и развалить его изнутри.

Он вздохнул, поднял глаза и, наконец, после долгого молчания, заговорил.

– Я не поведу своих людей в лобовую атаку. – Его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась непоколебимая решимость.

В шатре повисла тишина. Несколько капитанов удивлённо переглянулись.

– Генерал, с уважением, но это самоубийство. Враг ждёт удара. Он ждёт, что мы пойдём прямо на него. Тактика лобового столкновения выгодна пехоте, но коннице она принесёт лишь потери. Мы должны ударить иначе. Я хочу провести разведку и найти брешь в их обороне. Пусть противник даже не поймёт, откуда мы появились, пока наши клинки уже не будут у него в горле.

Его слова были сказаны спокойно, но в них звучала уверенность человека, который не просто говорит, а знает.

Капитан дальнобойных орудий Брандур поднял взгляд на Лауренса.

– Что ты предлагаешь? Или ты хочешь отложить битву? – В его тоне прозвучала смесь недовольства и нетерпения. – Все отряды готовы выступить, и если мы будем медлить, враг может нанести удар первым. У нас не так много провизии, чтобы ждать лучшего момента.

Он шагнул вперёд, уперев широкую ладонь, покрытую шрамами и следами ожогов, в массивный стол, заваленный картами. В тусклом свете факелов его черты казались вырезанными из тёмного дерева – крепкие, суровые, с едва заметной седой щетиной на щеках. Единственный глаз вспыхивал жёсткой решимостью, а повязка на другом придавала облику ещё больше грозности.

– Если мы не двинемся, – продолжил он голосом, в котором слышалась угроза, – я сам пущу первые снаряды и заставлю их отступить.

Брандур никогда не верил в медлительность. Он жил войной и был её оружием. Его отряд, «Рука Грома», славился смертоносной меткостью. Их орудия разрывали землю, превращали укрепления в пыль, а огненные ядра выжигали целые ряды врагов. Брандур был человеком, которого не сразу забудешь. Угрюмый, словно старая гора, пережившая сотни бурь, он стоял, как воплощение войны, стиснув крепкие, шрамированные руки за спиной. Его виски давно тронула седина, словно серебряная пыль, осевшая на древнем камне, а лицо покрывали глубокие морщины.

Его единственный глаз горел холодным, безжалостным огнем, словно угасающий костер среди пепелища. Второй был закрыт повязкой из черной кожи, натянутой так плотно, что казалось, она стала частью его плоти. Слух у него был слаб – слишком много лет он провел рядом с раскатами артиллерийского грома, слыша лишь свист разрывающихся снарядов и грохот рушащихся стен. Поэтому, когда он говорил, его голос был почти рычанием – громким, хриплым, как раскат грозы над пустошами.

Брандур был высоким, но не сутулился, несмотря на возраст. Его плечи были широкими, как балка осадной машины, а руки – жилистыми, испещренными ожогами и порезами. Грубые, узловатые пальцы, словно сами были вылеплены из камня и металла, привыкли держать не только боевой молот, но и инструменты, с помощью которых он и его люди настраивали орудия.

Его кираса была темно-стальной, испещренной вмятинами и следами копоти. На груди – гравировка молота, раскалывающего землю, знак его отряда. Плащ, некогда алый, теперь был выцветшим и прожженным в нескольких местах – память о сражениях, в которых он не раз выходил живым, но никогда невредимым.

Каждый знал, что Брандур не будет ждать. Если он чувствовал, что пришло время бить, он бил. И его враги узнавали это по гулу разрывающихся снарядов, когда крепостные стены с треском рассыпались в пыль, а земля содрогалась под тяжелыми шагами его осадных машин.

Его прозвали «огненным глазом» не только из-за повязки. Он видел поле битвы так, как никто другой. Он чувствовал момент удара, предугадывал траектории падения снарядов, знал, где рванёт пламя, а где рассыплются камни. Он видел сквозь огонь и разрушение, словно был рожден в недрах самой войны.

Он вперился взглядом в Лауренса, ожидая ответа. Для Брандура не было ничего хуже, чем промедление. Если капитан кавалерии ещё раздумает, если продолжит сомневаться – Брандур не станет ждать. Он даст команду своим артиллеристам. И тогда над полем сражения загремит настоящий гром.

Брандур шагнул вперед, нависая над Лауренсом, словно скала, заслоняющая солнце.

– Что ты предлагаешь, Лауренс? Ждать, пока у нас останется последнее сухое печенье и капля воды? Все отряды готовы выступить! – его голос, грубый и хриплый, раскатился по шатру, как гром, гремящий над равнинами.

Лауренс не дрогнул. Он стоял с холодным и расчетливым взглядом смотрел на карту, будто уже видел на ней не чертежи, а реальное поле битвы.

– Готовы? – медленно повторил он, будто смакуя это слово. – Ты действительно веришь, что мы готовы? Что ты видишь перед собой?

Он указал пальцем на карту, где фигурки их войск были выстроены перед укреплениями врага.

– Мы знаем, что противник укрепил позиции, но не знаем, где именно его главные силы. Если мы бросимся в лобовую атаку, рискуем попасть в их ловушку, – он поднял глаза на Брандура, и в его взгляде не было страха, только уверенность.

Брандур нахмурился, но прежде чем он смог возразить, в разговор вмешался Ардрик.

– Лауренс прав, – его голос был спокойным, но твердым. – Бросаться в бой, не зная всех деталей, – значит играть в кости со смертью. Ты ведь сам знаешь, что один хорошо поставленный выстрел может решить исход сражения. Но чтобы сделать этот выстрел, нужно знать, куда целиться.

Брандур тяжело выдохнул, качая головой.

– Дьявол тебя раздери, Ардрик, – пробормотал он. – Разве враг будет сидеть и ждать, пока мы разыграем свою партию? Если мы медлим, мы даем им шанс подготовиться!

– Если мы подготовимся сами, то этот шанс не поможет им, – резко парировал Лауренс. – Ты хочешь ударить, потому что ты привык наносить удары первым. Я понимаю. Но подумай, если ты промахнешься, то второго шанса у нас не будет.

В шатре воцарилась напряженная тишина. Брандур тяжело вздохнул, склонил голову и потер шею, словно стараясь избавиться от напряжения.

– Пусть будет так, – сказал он после долгой паузы, его голос был более сдержанным, но не сломленным. – Но если ваши разведчики не принесут хороших вестей к утру, я двину свои орудия и без вашего разрешения.

Он развернулся и, шумно выдохнув, направился к выходу. Лауренс проводил его взглядом, затем взглянул на Ардрика.

– Это было непросто.

Ардрик усмехнулся.

– Еще тяжелее будет убедить врага, что он уже проиграл.

Генерал Варстаг, все это время молча наблюдавший за спором, наконец заговорил.

– Довольно, – его голос, глубокий и властный, прозвучал, как удар боевого барабана, заставив всех обернуться.