Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 10)

Признаться, я сам, прежде почитавший себя человеком разумным, начал вдаваться в религиозный мистицизм, порой заставал себя за безучастной молитвой то Сатурну, то Минерве, когда гложущие воспоминания воскрешали образ Энея. А то и Салюте, когда размышлял о превратностях собственной судьбы. Я не знал, как правильно им молиться, ибо не был обучен, но старался, надеясь, что чистотой и прилежанием заслужу благосклонность.

Иногда прерывался, напоминая, что никогда прежде не верил столь отчаянно даже в великого бога времени, с чего бы теперь служить ему. Но тотчас обрывал себя и старательно доводил молитву до конца, столь бы странной она ни казалось.

Хельга снова стала чаще бывать у гуннов, больше того, осмелилась задавать вопросы шаману, который против обыкновения охотно ей отвечал. Больше того, даже приглашал за запретную черту. Этим варварам даже продолжавшееся столь долго и яростно ненастье казалось, шло на пользу только, трава выросла на пастбищах почти в человеческий рост, их животные блаженствовали, набирая вес на глазах. Гунны радовались, снисходительно поглядывая не загибающихся землепашцев. Как тут ни вспомнить первопричину вражды Каина к Авелю, но только зеркально отраженную в нашем времени и месте. Даже болезни обходили гуннов стороной. Неудивительно, что они привечали Хельгу, ибо в ней рассчитывали найти то слабое звено перед ними, через которое мы поддадимся и признаем их власть.

Если они на это рассчитывают, конечно.

Восьмой день перед идами сентября (6 сентября)

Скверное дело, урожая мы почти не собрали. Большая часть пшеницы сгнила на корню, она полегла еще в июне, а когда пришло время жатвы, ее колосья уже или осыпались или их погрызли мыши, мелкие бестии, немыслимо расплодившиеся за жаркое, влажное лето. Видимо и они, а не только насекомые, самозарождаются от гнили, как писал мудрец Аристотель.

Но хуже мышей и гнили оказалось римское нашествие. Поистине, мы на себе испытали все то, к чему принуждали многих варваров: грабежи, поборы и жестокость, невзирая на то положение, в котором они находились. Конечно, история показывала, что подпав под влияние Рима, варвары оказывались облагодетельствованы законами, которые позднее почитали за высшую справедливость, и культурой, впитываемой с наслаждением; взять хотя бы наших готов, которые, за малым исключением, с искренним и неподдельным уважением говорили о статусе римского гражданина, что получили их отцы и деды и который с гордостью носили они, частенько упрекая собратьев с севера, не понимающих или не стремящихся к новому положению. Вспомнить того же Видигойю и его поступок, лишний раз доказывающий, насколько он оставался римлянином до последнего вздоха, не в пример многим тем, кто получил это звание по праву принадлежности к италикам. Но я говорю о первом, часто не слишком благоприятном впечатлении от могущества Рима, от силы его, пока еще лишенной славы и величия.

Так и прибывшие от префекта две центурии устроили у нас светопреставление. Арминий не мог не открыть ворота одетым в черное, ровно воронье, конникам, пусть и в тяжелом вооружении: это были свои, хоть и повели они себя, ровно чужие. От ворот командир прибывших в богатых, но потрепанных дорогой одеждах приказал отворять амбары – налоги будут браться и за прошлый год и вперед за нынешний. Вышедший вперед курион возмутился было, но его тотчас отогнали спешившиеся всадники – теперь они могли наводить порядок, пока Арминий, ошарашено наблюдая за ними, не спустился со стены. Римляне вели себя, точно дикари – хватали все, что видели, не обращая внимания на просьбы центуриона вести себя подобающе. Знатный всадник, приведший воинство, наконец, не выдержал, но прикрикнул на начальника гарнизона. Тот довольно учтиво спросил, с чего такая спешка и потребность, не внося в списки, изымать едва ли не все. Да и согласовали ли эту операцию с диоцезом, ведь именно оттуда приезжают сборщики налогов. На что получил лаконичный ответ:

«Приказ префекта Рима взять дополнительные единовременные сборы с провинций. Город необходимо возродить лучше прежнего, а еще там люди голодают. Нам срочно требуется провизия и скот, чего тут непонятного?»

Курион попросил разрешения ознакомится с новыми поборами, всадник просто пнул его. Солдаты восприняли это как сигнал, начали избивать всех встречных. Досталось и мне, я получил поперек спины мечом, спасибо, хоть плашмя. Арминий дольше терпеть не стал, крикнул своих. Через минуту разгорелась нешуточное сражение, в котором явный перевес не сыграл роли, скорее, отчаянная решимость защитить крохи, тяжелым трудом нажитые. Воинство всадника потеряло двоих убитыми и нескольких ранеными, ранив троих наших, в том числе Арминия, по счастью, несильно, в плечо.

Тут только прибывшие утихомирились. Всадник приказал забирать уже награбленное и убираться восвояси; под свист наших воинов, римляне покинули город и уехали.

Только Арминий молчал. Когда разбойники убыли, он долго хмурился, наконец, не выдержав, произнес:

«Знаю, сам римлян. Они вернутся – последнее забрать и отомстить. Не у союзников же забирать, еще воевать передумают. Проще своих раздеть донага, авось смолчат».

Слышавших это передернуло, я не стал исключением. Об этой особенности Рима все мы были наслышаны еще с историй Тацита. Да и по себе прекрасно знали, сами радовались, когда от разорения соседних народов в нашем городе проводились гуляния и отменялись налоги. Впрочем, это случалось очень давно, не на моей памяти. В ту пору, когда Рим еще мог за себя постоять. Даже не вспомнить, при каком императоре это было.

Календы октября (1 октября)

В ходе разора, учиненного римскими мытарями, пострадали и гунны, когда сборщики отъехали от города, им на глаза попались богатые стада варваров. Недолго думая, те забрали, сколько смогли увести, не знаю, знали ли они, у кого угоняют или нет. Через несколько дней гуннский шаман куда-то запропал. Объяснить нам смогла только Хельга, которая и заметила его отсутствие, еще бы, теперь это ее главный собеседник. Мы бы и вовсе не узнали, пропади он хоть на год, настолько гунны жили своим уставом, а мы старательно обходили их стороной. Хельга рассказала, что гунны потеряли много лошадей и коров, а потому не могли перед долгой зимой оставаться без мяса и молока – шаман уехал просить своих о помощи. И через некоторое время он вернулся, видимо, не с пустыми руками. Хельга пояснила, что богатые союзники выдали семьям своих военачальников столько, сколько те просили, от щедрот. Нам оставалось только дивиться и завидовать.

Для многих горожан налет мытарей оказался последней каплей в долгой их череде, падавших на нас весь этот проклятый год. Уже не только Септимий, но и многие другие требовали перестать молиться чужим богам, вспомнить о своих, вернуться к истокам былого могущества и жить, как прежде. Курион проговорился насчет соседей, теперь стали кивать и на них. А те как раз совершили ответный визит, к нам прибыл куриал тамошних мастеров, посмотреть на наше житье, предложить обмен товарами и оказать помощь, когда увидел, что сотворили римляне. Их городок не подвергся подобному разорению по простой причине – сборщикам префекта попросту не открыли ворота. Когда Евсевий услышал о помощи, у него на глаза слезы навернулись, мы уж совсем запамятовали об этом стародавнем римском обычае. Как и о богах, прибывший куриал настоятельно советовал вернуться к ним, от иудейской семейки хорошего не жди, так и сказал.

Когда он уехал, в церковь продолжали ходить, разве самые упорные, числом не больше десятка. Напрасно Клементий тряс колокол, горожане мессы старательно избегали. А в один из святых и постных дней попросту избили его, стоило тому пообещать проклясть вероотступников. Две недели Клементий не показывался на людях, а потом заявил, что удручен происходящим, уповает на милость божью, да что там, всей святой троицы, и надеется, что за месяц, который он положил городу, народ одумается, вернется к истинным богам, забыв нечестивые обряды, и тогда только поп сможет простить обидчиков, которых, вообще-то, всегда и следует прощать терпеливым христианам, но тут ведь не его честь задета, но божья.

Ему надавали еще. В ответ Клементий клятвенно пообещал проклясть город самой страшной карой – а пока укрылся в причте, надежно запершись в нем, чтоб точно никто не достал. Видимо, очень уезжать не хотелось. Да и непонятно, куда бы он делся – не романизированные готы поклонялись своим богам, гунны и подавно, а до столицы диоцеза, если там еще верят в христианскую троицу, еще надо добраться.

Календы ноября (1 ноября)

Как и обещал, Клементий покинул город, как раз перед одним из важнейших празднеств правоверных – Днем всех святых. Собирался он долго, все откладывал, но его старательно подгоняли, давая понять, что более в услугах попа не нуждаются. Трудно сказать, куда он наметил путь, да и двинулся бы куда-то вовсе, кабы не визит монахов, двигавшихся из дикой, глухой к христианам Паннонии в благословенную Италию, может, даже в Рим, если все прежние напасти оставили Вечный город. На этот счет мы сами ничего сказать не могли, но слухи до монахов доходили самые разные, и что теперь его защищают христианизированные готы и что те же самые, но только не верующие в единую троицу варвары его снова разорили, и еще много-много самого удивительного, о чем незамедлительно поведали бы городу, не отпади он предусмотрительно от лона церкви. Посему докладывали они обо всем этом Клементию, да так усердно, что он и предложил им заночевать, а после уговорил остаться еще ненадолго, ибо слушателей у него не осталось вовсе. Горожане за последние недели щедро изрисовали церковь фаллосами и перевернутыми крестами, изгоняя поповское семейство; невзирая на это монахи остановились в причте, где и пробыли почти неделю. Видимо, уговаривая Клементия присоединиться в их походе в Италию, невероятно далекую даже для давшего обет подвижничества священнослужителя. Теперь подвигаться ему и пристало.