Кирилл Берендеев – Дневник Луция Констанция Вирида – вольноотпущенника, пережившего страну, богов и людей (страница 12)
Зима окончательно вступила в свои права. Декабрь выдался бесснежным, но холодным, не таким, как в прошлую зиму, конечно, но тоже суровым. Впрочем, землепашцы полагают, урожаю озими ничего не угрожает, ведь с началом нового года начались метели, завыли вьюги, теперь мы снова оказались отрезаны от прочих поселений, сами по себе на неопределенный срок. Запасов у нас в обрез, как бы ни пришлось голодать, как после приснопамятного наводнения, когда с марта пришлось положить зубы на полку. Многие этого боятся, неудивительно, что в недавно открытом храме Сатурна всегда многолюдно, невзирая на стужу.
Каков же разительный контраст между прежним и новым храмом! Или мне это кажется просто потому, что прежний храм я старательно обходил, лишь в первые годы после освобождения там бывая регулярно. Там же прошло и венчание, – да и как еще можно узаконить союз двух христиан? Но сейчас все, считающие себя таковыми, покинули город – или перешли в новую старую религию. Их прежняя вера закончилось, об этом можно сказать с уверенностью. Но действительно ли мы вернулись к божествам наших отцов или лишь отсрочили приход Тенгри? Тут я не могу сказать с уверенностью, больше того, само перо, своевольно останавливается, отказываясь писать. Выходка Хельги поразила, да что там, ужаснула многих. Ее теперь стараются обходить десятой дорогой. Но заноза, ей занесенная, думаю, терзает большинство горожан – потому ей и нет приема почти во всех домах города. Как бы она ни сказала правду о нашем грядущем, этого подсознательно боятся все, потому и сторонятся ее, ровно Кассандры. Когда я заходил к ней, расспросить о самочувствии Германика, то, выходя, ощущал на себе осуждающие взгляды из окон окрест. Скорее, страшащиеся, чем осуждающие, но все равно неприятные. Теперь они будут еще долго преследовать Хельгу, если только история наша снова резко не переменится. Чего тоже многие опасаются.
Когда Хельга говорила с помоста, я краем глаза заметил двух или трех гуннов на самом краю площади, они промелькнули и исчезли, люди, которых ни с кем нельзя перепутать, которых у нас зовут не иначе как «демоны», и вовсе не только из-за причудливых голов. Их боятся: их мощи, влияния, их способности добиваться своего. Они представляют очевидную угрозу Риму, пока еще не сказавшую решающего слова, только пробующую себя, как в Сирии или Каппадокии, как позднее, в Паннонии, которая теперь уже их вотчина, не наша. Неприятно думать об этом, о том, как быстро теряет себя Рим, но еще неприятней думать о самом Риме.
И немудрено: пока до нас еще не добрались мытари из столицы диоцеза. Мне самому это промедление кажется зловещим, будто тамошние сборщики намеренно тянут до самого сева, чтоб отобрать последнее. Хотя что у нас осталось, до весны б дотянуть, хотя б до схода снегов, когда можно будет снарядить повозку за помощью в соседний город. Курион не хочет тревожить тамошние власти лишний раз, они и так не отказывают, а потому еще сильнее хочется справиться самим. Сатурн нам всем в помощь!
Пятый день перед нонами марта (3 марта)
Не люблю зиму. Это холодное, долгое, муторное время года, как кажется, высасывает из меня жизнь – весной я часто заболеваю, сколько себя помню, подобное случается с пугающей закономерностью, и после совершенно вымотанный холодами, начинаю к апрелю, если не позже, отогреваться, возвращаясь к прежнему состоянию. Чтоб снова окунуться в морозы, вьюги и непомерную стужу.
Верно, в Италии все иначе. Я ни разу там не был, но почему-то кажется, что ее обогревают теплые моря, а земли, на которых Сатурн воздвиг свой дом, рядом с кузней Вулкана, не знакомы с морозами, снегом и стылыми ночами, которые столь незаметно переходят в дни, что порой тянутся неделями прежде, чем метели стихнут, а холода уйдут.
Кажется, я становлюсь похожим на сосланного Горация; но тот хотя бы писал безупречные вирши, а я просто жалуюсь на жизнь бумаге, не зная удержу; воистину, она все стерпит. Не знаю, кажется мне или взаправду, но последние несколько лет я стал чаще болеть и заметно дольше обычного. Вот и этим февралем снова слег, снова на две недели, как в прошлый раз. И тоже с большим трудом прихожу в себя. Все чаще вижу во снах Энея и все реже Марию. Не знаю даже, к чему эти сны, но надеюсь, Плутон не слишком внимателен к моей супруге, а Минерва, напротив, не оставляет без присмотра сына.
В городке нашем заметное оживление, после прибытия Деметрия и службы идут с большим наплывом верующих, с большой радостью перешедших из позабытого поспешно христианства в веру, которая многим кажется единственно непреложной. Септимий в полном восторге, он уже стал помощником Деметрия, дня не проходит без его участия в разных храмовых делах; он уже умудрился расписать будущий праздник сатурналий, хотя до декабря еще палкой не добросишь.
Но хоть к Хельге стали относиться помягче, просто не общаются. После той выходки все подруги отвернулись от женщины, но уже не поносят прилюдно. А она нашла иной круг общения – среди гуннок. Теперь, когда Хельга перевязала головку Германику, стало очевидным, что он, а с ним и мама, стали частью иной общности. Жена Арминия говорила: этого достаточно, чтоб семье младенца с искаженным черепом можно было войти в прежде запретные пределы гуннского жилья. Когда я спрашивал ее, молится ли она Тенгри, Хельга ушла от ответа. Видимо, еще сама не решила. Или запретил говорить Арминий, который стоек в своей вере, пусть и разрешил жене такую выходящую за рамки приличия блажь. Но вот странно, на него за подобное косо не смотрят. Видимо, довольны его новым выбором, Арминий, прежде рьяно служивший Христу, теперь со всеми вместе столь же истово молится другому богу.
Сатурн помог или нет, но зиму мы пережили более удачно, чем даже ожидалось, курион верно распределил запасы, даже сейчас у нас есть остаток, который не надо дополнительно резать, растягивая до первых урожаев. И пусть зима забрала еще пятерых, но подарила нам двух новорожденных: супруга Деметрия разрешилась от бремени Павлином, а жена Бера родила Милу. Жаль, скончалась Мения, не перенесла морозов или разлуки с любимым – однажды заснула навсегда, в январскую оттепель, в тот непамятный день, когда даже копать могилу оказалось несложно. Будто намеренно не желала причинять всем лишних неудобств. Ее дочери, еще не нашедшие мужей, остались на попечении родных, хоть давно в этом не нуждаются. Но таков обычай, который сейчас всем приятно соблюсти.
Календы апреля (1 апреля)
Нынешние Венералии я обозначаю особенно. В жизни каждого человека, верно, находится несколько дат, которые он, отмечая с другими, тем не менее, придает им свое, особое значение. Сейчас эти празднования забыты, я случайно наткнулся на описание их, перебирая трактаты в библиотеке и снова с грешным намерением употребить старинный труд на низменное дело: очистив свиток от многовековой мудрости, использовать на сиюминутную глупость. Но мы помним хорошо только то, чему обучались в детстве или юности, нынешним праздникам, столь холимым и лелеемым Септимием, нас никто не учил, да и не верю я в то, что они снова приживутся. Больше века прошло, как нам насадили христианство, вряд ли старые боги возьмут обратно верх. Тем более, когда даже жрец Сатурна с трудом вспоминает обряды, относящиеся к другим богам старого пантеона. Я спрашивал его о Венералиях сегодня, увы, ничего не получил в ответ. Деметрий вспомнил только, что вместе с ними празднуется деть бога смеха, Ризуса, о коем я даже не слышал ничего. Впрочем, для меня это действительно веселый день – давным-давно, двадцать пять лет назад я получил вольную. Не знаю, совпало ли, или Горгий так пошутил, непонятно над кем, над нами или собой, но освободил рабов он именно в календы апреля. Больше того, расщедрился и на имена собственные, прекрасно понимая: появление полутораста Горгиев Констанциев в городе и окрестностях сильно осложнит жизнь ни в чем неповинных перед ним жителей. А перед этим днями и неделями он беспрестанно колесил по окрестностям, общаясь с кредиторами, пытаясь перезаложить имение, но тщетно. Когда понял, что не просто разорен, но опозорил и себя и свой род и теперь станет простым смертным, лишившись крова над головой, бросился на меч. Предварительно отравив супругу, по злой иронии судьбы носившей имя Анастасия. Земли же, поместье и все, что у семьи Констанциев оставалось, перешло в собственность главного кредитора – городской казны диоцеза. Уже тамошние ростовщики позднее начали предлагать наделы бывшим рабам, трудившимся на Горгия в поте лица, и крестьянам окрестных земель. Кто-то польстился, но большая часть земель так и осталась не у дел, сейчас эти заросшие поля определили под пастбища, ни которых пасутся стада гуннов.
Судьи еще целый год разбирали наше дело, но пришли к согласию, что освобождение вышло законным, верным и справедливым, а потому все вольноотпущенники таковыми и остаются. Снова это известие настигло меня, прибыв аж из столицы диоцеза, где и разбиралось, в календы апреля, в день бога смеха. Он и веселились же мы тогда! Почти как и в тот день, что хозяин даровал нам вольную. Тогда я впервые напился до помрачения сознания, будто не Ризуса мы праздновали, а его зловредного двойника Мимаса, бога дурных шуток.