Кирилл Берендеев – Дикий мед твоих губ (страница 8)

Мужчина жил неподалеку от вокзала на Плешке, так именовался у аборигенов невысокий холм, круто поднимавшийся к северу от станции. Этот район в запамятованные времена носил название Плешивой слободки. Наименование это давно стерлось с карт, но в народной памяти сохранилось, со временем преобразившись и сократившись.

По дороге они познакомились. Собеседником Гидича оказался профессор философии Игнат Савельевич Артемьев, последний из могикан, как сказал сам ученый, снимая шляпу и проводя гостя в кухню — именно ее окна выходили на пристанционную площадь, хорошо просматривающуюся с крутого холма. Квартиру он делил с Анной Кривко, молодой девушкой, работавшей в местном театре — удивительно, но тот еще сводил концы с концами, хотя ни от государства, ни от Хромого дотаций не получал. Главарь предпочитал массовые зрелища, в чем не стеснялся признаваться.

За чаем собеседники разговорились. Профессор, человек внешне спокойный и рассудительный, быстро разгорячившись, перевел беседу на свои проблемы с истории собеседника, о котором вызнал только, что тот укрывается от Сизаря, а залетного головореза, как поименовал его ученый муж, здесь никто на дух не переносил. Достаточно выглянуть в окно и увидеть, что его бандиты устраивают на станции. Братки по-прежнему упорно кого-то искали, выезд из Раздолья для Гидича оставался закрыт.

— Это страшный человек, да разве один он, — продолжал профессор, быстро переключившись на дела вечные с сиюминутных. — Насколько выворотным стало время, если за то, что порицалось еще несколькими годами прежде, теперь уважают. Ту же спекуляцию возьмите. Когда-то за нее сажали пять лет назад. А сейчас главные люди страны занимаются этим, гордясь. Но ладно экономика, я о жизни. Наши журналисты в последние годы какой-то культ уголовникам создали, а люди его подхватили. Теперь дети, если спросите, о какой профессии они мечтают, отвечают: рэкетир или проститутка, иногда, вор в законе. Я понимаю, это пена, схлынет со временем, но боюсь, одно поколение мы уже потеряли.

— Мне кажется, вы утрируете, — осторожно заметил Гидич, поглядывая в окно. Ему вдруг захотелось поговорить о Глаше, но Юрий никак не мог вставить хоть слово о дочери, ученый муж, стосковавшийся по задушевному разговору, решительно не давал этого сделать.

— Отнюдь нет. Учтите, насколько легко наши люди переменили мнение обо всем прежде составлявшем для них непреложную истину. Я знаю, человеческое сознание очень пластично, но не настолько же.

— Вы хотите сказать…

— Да. Изначально идеалы, прививаемые в СССР, казались некоторым чуждыми, с годами многим, а под конец Союза так большинству. Отрицание родило отторжение. Неважно, насколько хороши или плохи были идеи, они теперь считались постыдными. Впрочем, тут есть и вина предыдущего поколения, моего. — Он помолчал, глядя на собеседника. — Судите сами, последние годы Советской власти мы жили в отрицании тех норм поведения, которые нам диктовал научный коммунизм и воззрения партии. Мы жили во лжи, а это хуже, чем даже нынешнее выворотное существование. Ложь всегда хуже. Она рождает подлость, предательство, она породила наше время. Мы с пеленок учили детей кривде. Тому, как надо слушаться, но не слушать, соглашаться, но не верить, принимать, не обсуждая, но и не одобрять, держать фигу в кармане и усмехаться про себя. Мы извратили само понятие общности, чему же теперь удивляться? Люди воспитаны на подозрениях, на чуждости к ближнему, мы убеждали, что от соседа можно ожидать не столько помощи, сколько доноса, что государство непременно обманет, что народ растопчет, а близкий, родной человек предаст. Сейчас мы пожинаем эти плоды, получив общество, которого боялись, но это именно то общество отрицания, кое мы в себе и детях своих воспитали, мы, родители, и мы, власть.

— Зря вы себя с властью сравниваете, — не выдержал Гидич.

— Нет, не зря. Я учитель, а потому тоже повинен в воспитании нынешнего поколения нигилистов, которому с кафедры говорил одно, а на кухне — прямо противоположное. Да и нового дворянства в СССР не сформировалось, большевики любили выдвигать наверх простых людей, а они обучены такими же простыми людьми, как мы, впитавшими с молоком матери все то, о чем я говорил раньше. И вот итог. Амбициозность, за которую на Руси всегда презирали, стала жизненно необходимым чувством, атеизм с презрением растоптан, вместо него засилье средневековых догм. Наука в упадке, зато маги и колдуны в фаворе. Мы не производим знания, мы их покупаем, ибо делец, всегда считавшийся третьим сословием, стал первым, царем прочих. И долго, как вы думаете, мы протянем в этом странном состоянии? Думаю, вряд ли. Должны одуматься, но когда поймем, что у нас останется? Кем мы станем, наконец. Объявить черное белым просто, даже очень, мой коллега в том преуспел. Старший преподаватель научного коммунизма, когда этот предмет отменили в вузах, нашел себя в обучении студентов философии, моих коллег же отправили в отставку. Я теперь натаскиваю школьников по литературе на дому, вот и все мои заслуги перед отечеством.

Он красноречиво развел руками.

— Назвать черное белым будет затруднительно даже вам, — зачем-то решил поспорить Гидич, снова глянув в окно. «Волга» все не уезжала.

— Вы думаете? Это очень легко. В две минуты сделаю, засекайте время.

Замок входной двери щелкнул, в квартиру кто-то вошел. Профессор не обратил на это никакого внимания. Наклонившись через стол к Гидичу, доверительно начал:

— Вы же прекрасно знаете, что подлинно белого цвета не существует. Он есть, но чисто теоретически, как некая абстрактная модель. Мы же в быту оперируем лишь оттенками серого. Согласитесь, что это так.

Юрий, подумав, кивнул. Снова выглянул в окно. Возле «Волги» без номеров шебуршились люди.

— Согласитесь так же, что раз не существует в природе идеально белого цвета, не может существовать идеально черного. То есть, это черный на девяносто девять и девять в периоде процентов. Значит, он все равно бесконечно темный серый. Но тогда получается, что и черный и белый цвета тождественны — они же оттенки серого, только в разных долях, вы же сами согласились принять это за постулат.

— Но я… — Гидич растерялся. Хмыкнул. — Черт возьми, хитро вы это придумали.

— Психология, — ответил профессор, на лице которого разлилось благодушие торжествующего человека. — Как только мы отступим от основополагающего понятия, окажемся на зыбкой почве сомнений и допущений. И нас легко будет уговорить сделать еще одно допущение, потом еще — и так пока не дойдем до финального. Вроде бы каждый раз мы уступаем чуть, но в итоге начисто проигрываем. Это как с законом, если сделать одно исключение, за ним последует другое, потом еще, и так далее, пока мы не придем к состоянию оруэлловского скотного двора, когда закон будет действовать для одних, а «понятия» для других. — Он вздохнул. — Удивительно еще, что написанные властями нормы и правила соблюдаются; если или когда наверху решат от них избавиться, вот тогда станет по-настоящему худо. Только мы этого не заметим, увлеченные отступлениями.

В кухню вошла молодая девушка в еще не так давно модных вареных джинсах и зеленой синтепоновой куртке под горло. Гидич поднялся.

— Добрый день, Игнат Савельевич! — задорно улыбаясь, поприветствовала она соседа. — Нашли нового слушателя?

— Знакомьтесь, Юрий, это моя соседка Аня. Вы рано сегодня. А мы с гостем обсуждаем разные проблемы…

— Да что же вы чай-то не поставили? Кормите гостя историями, а про самое важное забыли.

— Я рассказывал молодому человеку о той скрытой пользе философии, о которой многие не подозревают. Но вы правы. Подождите, Юрий, мы сейчас все наладим.

На столе появились пакетированный чай, пахну́вший страстоцветом, баночка вишневого варенья, крекеры и кое-что покрепче. От польского ликера Юрий отказался, мало ли как дела обернутся. Девушка подсела за стол, соседями они были дружными.

— Напрасно, — сказала Аня, наливая себе рюмку, Гидич ощутил дразнящий запах миндаля. — От ста грамм ничего не сделается.

Профессор старательно объяснил пришедшей, откуда появился Юрий, как с ним познакомился, и почему гость так живо интересуется заоконным пейзажем. Девушка кивала.

— Понимаю, хотя представить себя на вашем месте не смогла бы. С ума сошла от страха. — Помолчала и прибавила неожиданно: — Сизарь у нас частый гость в театре, день рождения своей очередной пассии отмечал, да и без дел наведывается. Каждый раз с новой, — неприятно усмехнувшись, прибавила она и продолжила: — денег-то без счета.

— А вы в каком театре служите? — поинтересовался Гидич.

— Классического и народного танца имени Моисеева. Это, на пересечении Магистральной и Плещеева. Я там четыре года как, еще советскую власть застала.

— Трудно сейчас?

— Еще бы. Это Игнат Савельевич хорохорится, а мы загибаемся. Сами судите, — Аня даже пододвинулась к Юрию поближе и, не отрывая взгляда, продолжила: — репертуар обновлять некому, режиссер сбежал, декорации ремонтировать не на что. Выручает чес по соседним колхозам и селам, там нас хоть привечают, иногда деньгами делятся, но чаще продуктами затариваемся. Осенью хорошо прокатились по всей области, за октябрь-ноябрь полсотни концертов дали, плюс потом на новогодних мероприятиях, корпоративах, — вспомнила новенькое словечко, — выступали с размахом. Тем до весны и жили. Вот анекдот, раньше в колхозы театр гоняли в наказание, а сейчас сами рвемся. С филармонией конкурируем. Натурально как шапито.