Кирилл Берендеев – Дикий мед твоих губ (страница 9)
— Как в «Дороге» Феллини, — не смог сдержать улыбки профессор, но его никто не поддержал, сказалось слабое знание мирового кино у собеседников. — Выходит деревня для России всегда нечто большее, нежели кормильцы. Над этим надо хорошенько поразмышлять.
— Попробуйте, — улыбнулась Аня. — Будет интересно поспорить.
— Плюс не забывайте вклад Сизаренко. Он, хотя и вор, но тоже тянется к возвышенному.
— Да что он? Снимет помещение, приведет гостей и …, — прибавила она нецензурное, но рифмованное определение их спутниц, профессор невольно поморщился, но спорить не стал, — посидит и уйдет. Такие визиты разве выручат? Мы на себя больше надеемся.
— Так и надо жить, — влез Артемьев. — Вот я. Мне досадно, что мои знания ныне никому не нужны, но не обидно то, чем я занимаюсь. Протяну и на преподавании. А вы, Аня, на себя клевещете. Стриптизом вас никто не заставляет заниматься, в эскорт не нанимает.
— Еще не хватало!
— Преступники тоже люди, а раз им потребна культура, раз они в нее деньги вкладывают без отдачи, так это хорошо. Может, переменятся.
— Горбатого могила…
— Не скажите. Еще Лев Шейнин, писатель и заместитель недоброй памяти генпрокурора Вышинского в тридцатые написал заметку в «Известия», призвал преступный мир стать честными гражданами. Ему многие поверили и пришли с повинной…
Этот разговор, верно, длился у них не один день или месяц, ибо обе стороны немедленно выдвинули привычные аргументы и потом, уже по традиции, продолжили пикироваться. Чай стыл. Гидич снова выглянул в окно, но «Волга» стояла как приклеенная. Возле нее расхаживал какой-то субчик, отсюда не разглядеть, возможно, вооруженный рацией, ибо было похоже, что беседу ведет он сам с собой.
Юрию подумалось, насколько бы лучше Глаше жилось здесь, а не с вечно поддатым соседом и его «женой-пилой», как он именовал супружницу. С девочкой у Евгении Ивановны сразу не заладилось, ей то казалось, что Глаша непременно что-то стащит по детдомовской привычке, то, что спалит квартиру от неумения обращаться с электроприборами. Соседку и сама дочка не любила, побаивалась. Первое время кроха так вовсе дичилась всех, ночью иногда просыпалась в ужасе и забивалась в шкаф, за пальто, где кемарила. Случается и с ней подобное и сейчас, но куда реже. Да и на улице ее вроде перестали задирать. Девочки подходят, по-своему с ней объясняются, не шарахаясь от ее листков и ручки. Хоть не все умеют читать и писать.
— Все еще стоят в засаде? — спросил профессор. Юрий кивнул.
— Так что же вы мучаетесь! — воскликнула Аня. — Можно на двадцать восьмом доехать до «Передельной», там спокойно сесть. Электричек больше отправляется, это ж не наша глухомань.
Гидича проводили до остановки; он был рад и смущен подобному вниманию. Снова поймал себя на мысли, что не отводит от Ани взгляда — тонкая как стебелек девушка бросала в его сторону дружеские взоры, которые он принимал, верно, с излишне доверчивым желанием. Хотелось подольше поговорить неважно о чем, посидеть в их уютной квартире, где царят покой и дружество, поделиться своими невзгодами и радостями. О Глаше рассказать, наконец. За все время Юрий так и не помянул, что у него есть дочь, хоть вспоминал о девочке постоянно. Вот и сейчас, когда они прощались, в голову лезли мысли — как бы дать знать, что папа скоро вернется. Уже половина шестого, если поспеет на элеткричку, в семь будет дома.
С первой частью пути ему повезло. Автобус пришел как на заказ, что для Раздолья большая редкость. Игнат Савельевич по-отечески тряхнул руку, Аня пожелала удачи и неожиданно приникнув, поцеловала в щеку; Гидич страшно смутился, едва сообразив, как следует поступить. Прощальный поцелуй спутал все мысли.
Когда он шел дворами к «Передельной», стало потихоньку смеркаться, на Раздолье медленно наползала плотная облачность, обещая дождь и ранние сумерки. Повеяло холодком. Транспорта на дороге стало больше, он уже включал фары, слепя редких пешеходов. Одна такая машина, едва не налетев на зазевавшегося предыдущей Гидича, остановилась в метре от Юрия. Дверь распахнулась.
— Афганец? Не чаял тебя увидеть, — донесся неприятно знакомый голос. Гидич отшатнулся. — Куда же ты? Заходи на огонек.
Во внедорожнике было сильно накурено. Застоявшаяся вонь не сходила, несмотря на приоткрытые окна, Гидич, давно бросивший курить, только морщился. Водителем мордатого «Гранд чероки» оказался один из крепышей Хромого, тот самый, которого Юрий так и не оприходовал в офисе дверью при бегстве. Он сосредоточенно вел машину, жадно вбиравшую дорогу: лицо напряжено, пальцы побелели, губы сошлись в узкую полоску под черной щеточкой усов.
Как только Гидича затащили внутрь, Секач, так звали шофера, позвонил шефу по тяжеленному спутниковому телефону, чья антенна тихо шелестела по кожимитовой обивке потолка. Сотовых вышек в Раздолье пока не имелось, а потому браткам приходилось здорово переплачивать за разговор. Обычный радиотелефон Хромой презирал, почитая его советским пережитком.
Услышав о поимке Гидича, главарь даже обрадовался.
— Живо тащи сюда. У меня уже пятерых не хватает, а тут такая чехарда началась.
— Четверых, — поправил шефа Секач. — И двое раненых.
— Один в больнице, состояние, считай, готов. А Сизарь обошелся всего двоими трупами. Не забывай, на его золото со всего города и окрестностей ходоки стекаются. Другой возможности может не быть. Сам сказал, он на складе намертво засел.
— Точно так, контролирует.
— Значит, мое оружие, считай, уже его. Продолжай снимать отовсюду ребят, понял?
С полчаса или чуть больше машина металась по городку, собирая людей Хромого. За это время Гидич узнал новые подробности происходящей в Раздолье вражды двух равно уважаемых семей. Оказалось, пока он пытался сесть на электричку, Сизарь прибыл на отвоеванный у Курбанова склад. Позвонив оттуда, выдвинул требование: здание и все его содержимое он вернет при одном очевидном условии, которое звалось Идой. Еще Сизаренко потребовал возвратить камни, что хозяина Раздолья удивило, но тут он решил сопротивляться и позицию отстоял. Для золотого гостя куда важней была его женщина. Это понимала и противная сторона. Убеждая заклятого оппонента в искреннем желании покончить с враждой, Хромой втихую готовился к сражению. Когда у него еще будет возможность ликвидировать конкурента, положив конец затянувшемуся двоевластию в городе.
Минут через сорок внедорожник вывернул к офису Хромого. Гидич содрогнулся, едва увидел приземистое здание гостиницы. Кошмар, начавшийся именно здесь утренними часами, не думал прекращаться, Юрий ровно попал в сон, из которого не находилось выхода. Очень хотелось ущипнуть себя, чтоб придти в себя.
Его потащили наверх, завели в помещение «Импринта». Хромой восседал на столе, держа телефонную трубку в руке, другой жестами пояснял помощникам и подельникам план предстоящей операции. Гидича втолкнули внутрь, Курбанов глянул на него, потребовал подвести поближе.
— Больше бегать не будешь? — спросил главарь. Юрий поморщился.
— У меня дочь с утра одна, мне надо к ней, — честно произнес он.
— А мне надо разделаться с Сизарем, — Хромой помолчал чуть и прибавил: — Давай так. Ты парень боевой, если поможешь мне, я помогу тебе. Даже денег дам, много. Держи задаток, — он протянул Юрию несколько стодолларовых банкнот, — за получасовую работу.
— Спасибо, — Гидич не поднял руки, — Ида мне уже двести баксов за сопровождение обещала. Хватит на сегодня.
— Как знаешь. Получишь пистолет, пойдешь со всеми штурмовать склад. Как закончишь, выдам тебе штуку баксов и отправлю на все четыре стороны. По лицу вижу, что согласен.
— Согласные говорят «да».
— У тебя выхода нет. Держи ствол, патроны получишь на месте. Кто-нибудь, дайте парню перчатки, а то он собирается милицию порадовать.
Похоже, сон зациклился, двинувшись по старому маршруту. Подобные картины Юрий видел в кошмарах, когда в начале прошлого года подхватил какой-то мерзкий грипп, от которого приходил в себя недели две. Они совсем без денег остались. Тогда Гидичу тоже снилась Глаша, которая звала папу, а он все никак не мог до нее добраться, вроде знакомый путь, да только выводил всякий раз в другие места, все более от нее отдаляющиеся. Сейчас уже половина седьмого…
Он запретил думать о времени. Обо всем. Протянутый пистолет взял, отодвинул затворную раму, патронник пустовал. Сунул за пояс.
— Я потом приеду за расчетом, — холодно произнес Гидич, не узнавая собственного голоса. Глухой, скрипучий, он будто принадлежал старику. Юрия пронял холод, он вздрогнул и сделал шаг назад.
— Семен, ты еще здесь? — поинтересовался в трубку Хромой. — Тогда как мы подъедем, заведи Сизаря на второй этаж и держи там, чтобы ни случилось. Мне важно, чтоб он на виду у снайпера был, ясно?
— Так Стахов на вас все время работал? И чего ради тогда выкуп? — не выдержал Гидич. Курбанов неохотно обернулся.
— С некоторых пор люди становятся сговорчивей, — пояснил главарь. — Взять Семена или тебя. У всех есть цена, но не все это понимают.
Когда Гидича сажали в машину, неожиданно проснулся и ожил самый паскудный его враг — страх. Юрий вдруг ощутил боль в грудине, холод объял его, настоящий сибирский мороз, он задрожал непроизвольно, безуспешно пытаясь унять тремор. Сердце колотилось сильнее, а боль все усиливалась. Внезапно он увидел перед лицом прозрачную бутыль со знакомым лицом Распутина на этикетке.