Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 52)

И он продолжил с ещё большей ненавистью:

– Мы всегда находили способ сломать даже самого упёртого обиженного, если сильно этого хотели. Иногда выходило забавно. Похоже на короткое замыкание. Только что он ещё был готов отказаться в очередной раз, а потом: «З-з-з-з», и все чипы в его башке расплавились. Он готов. Он больше не противится.

Токарь тихонько посмеялся и вытер ладонью с губ выступившую кровь.

Нина медленно опустилась на пол. Обхватив колени, с жалким видом смотрела на Токаря.

– Уверен, что твой уёбок как раз из числа тех, на кого потребовались годы.

– Замолчи, – сдерживая слёзы, еле слышно сказала девушка.

– Ты дура. Самая настоящая безмозглая дура, – голос Токаря зазвучал ровно, почти что с теплотой. – Ты мстишь мне за то, что сделали с твоим любимым другие, и при этом считаешь себя лучше меня. Спокойно смотришь, как я подыхаю, будто бы я лично виноват в том, что с ним произошло. Но я не виноват. И никто не виноват. Он сам сделал свой выбор.

– Выбор?! – Нина вскочила на ноги. – Выбор? Те, кто попадал вам на прицел, не имели никакого выбора!

– Всегда есть выбор, тупая ты овца. Если ты мужик, ты будешь давиться собственной кровью, но не встанешь раком, как твоя подружка, у которой вместо хрена – мокрая щель. Сложно бороться, сжав яйца в кулак, когда и яиц-то нету.

– И что бы выбрал ты? Что бы выбрал, кода выбора не осталось?

Токарь едко улыбнулся и спокойно ответил:

– Сдох бы.

Нина проглотила эту последнюю фразу с видом проигравшего в споре человека. Токарь видел, что крыть ей нечем.

На короткое время в комнате воцарилась тишина. Затем Нина успокоилась. Её лицо посветлело. На губах заиграла полубезумная улыбка.

– Это тюрьма. Там свои правила, – сказал Токарь.

– Тюрьма – это всего лишь человеческая постройка из железа, кирпича и бетона, – перебила его Нина, – как и все прочие постройки в нашем мире. Закрытый город, десяток двухэтажных зданий, отгороженных высоким забором. Вот что такое твоя грёбаная тюрьма, милый. Она не несёт в себе ни добра, ни зла. Напихай в нее буддистов, и она превратится в храм веры, любви и терпения. Заполни бараки учёными и художниками, и ваши карцеры затянутся паутиной, потому что туда некого и не за что станет сажать. Сублимация художника – это создание живописного шедевра. Сублимация тебе подобных – унижение, избиение и насилие. Все ваши доктрины не более чем глупое оправдание примитивному садизму. Вы и в Версальском дворце – запри вас там – вели бы себя точно так же, объясняя ваши жестокие действия этой тупой фразой: «Это не шутки, это Версальский дворец, в нём свои правила».

– Тебе-то откуда знать, как там на самом деле?! Насмотрелась дерьмовых фильмов, сидя своей красивой жопой в мягких креслах кинотеатров, и думаешь, что всё понимаешь? Хер-то там! Да, твою мать, там свои правила, свои законы, свой, блять, кодекс!

– У-у-у! – Нина закатила глаза и затрясла ладонями над головой, – сколько пафоса. «Свои законы», «свой кодекс». Самурай хренов.

Она достала очередную сигарету и закурила.

– Ну и какое он нарушил правило? Что он сделал такого, за что вы его превратили сначала в своего раба, а потом и в шлюху?

Токарь удивленно взглянул на Нину.

– Кого?

– Ты так много поломал жизней, что даже не можешь сообразить, о ком именно я говорю. Парень, о котором ты рассказывал. Тот, что пробил себе лёгкое гвоздём.

– Что? – в глазах Токаря росло недоумение. – Да откуда я знаю? Он-то тут при чём? Ты уже спрашивала. Погоди-ка, – он с прищуром посмотрел на Нину, – ты всё время спрашиваешь меня о нём…

И тут до него дошло. Последняя недостающая часть паззла встала на своё место.

– Ты его знала. Это о нем ты рассказывала мне тогда, в машине.

Улыбнувшись, девушка медленно моргнула.

– Ну, разумеется, ты не помнишь, – сказала она. – Ведь для тебя он был просто пылью на ботинках, твоей безымянной вещью. Всё, что тебе было интересно знать о нём, так это то, что он всё ещё жив и способен и дальше служить тебе, ублажать. Уверена, ты даже не помнишь его имени. Как его звали, м? У него же должно быть имя, у всех оно есть, даже у тебя.

– Мне глубоко похер, как звали твою подружку, грёбаная психопатка, сумасшедшая тварь.

Глаза Нины полыхнули огнём, но голос остался по-прежнему спокойным.

– А ты все-таки попробуй. Вспомни имя несчастного мальчика, которого ты убил.

– Пошла в пизду! Я его не убивал!

Токарь закашлялся. На каждое содрогание живот отзывался нестерпимой болью.

– Ты сделал из него вещь, разве это не одно и то же?

– Значит, он это заслужил. Значит, дерьмо был твой дружок.

Нина деланно задумалась.

– Заслужил… чем? Тем, что думал не так, как вы? Шутил не так, как вы? Любил то, что не любите вы? Тоже мне, святая инквизиция. Вспомни его имя. Хотя бы это. И я вызову тебе доктора.

– Себе его вызови, больная стерва. Психиатра.

– Может быть, – пожала небрежно плечами Нина, – но сейчас нам больше нужен хирург. Ты истекаешь кровью. Я мало что понимаю в пулевых ранениях, но по всему видно, что осталось тебе недолго, если ничего не предпринять.

Глотнув коньяк, она выжидательно уставилась на Токаря.

Вам могло показаться, что то, как я поступил с Шиломбритом, это результат помутившегося рассудка. Что у меня попросту поехала крыша. На вашем месте я бы расценил свой поступок так же. Я врываюсь в книгу рваными обрывками мыслей и многое упускаю. Отсутствие времени, тупой страх, а теперь ещё и ржавый кусок металла, вбитый в моё тело, – всё это мешает мне быть последовательным и логичным. И как результат, вы узнаёте множество совершенно неинтересных и даже лишних подробностей, а то, что может быть действительно важным, – не разглядеть в мутном болоте моего словоблудия.

То, что я сделал с этим уродом, было мной спланировано. Моё решение – справедливая кара, возмездие за содеянное им и одновременно спасение тех, кто мог угодить в его лапы в будущем. Это был мой вердикт.

Я давал ему шанс. Всё время, что я был его шлюхой, я давал ему шанс. Наблюдал за ним, вглядывался в его поступки. Мне хотелось знать, есть ли в нём хоть что-то от человека, хотя бы зачатки, тлеющий огонёк, который, возможно, смог бы ещё разгореться. Я должен был твёрдо быть уверен в справедливости своего решения убить его. И не смейтесь, не закатывайте глаза. В этот раз я говорю без пафоса, не ищу громких слов. Облив Шиломбрита мочой, я действительно его убил. Скорее всего, уже завтра он будет висеть в петле, закрепив конец самодельной верёвки, скрученной из мешков, в которых нам приходят передачки, на потолочных перекладинах барака.

Потому что уже сегодня я буду далеко от него, а значит, он не сможет ничего исправить.

Я превратил его в одного из нас, и могу сказать вам с абсолютной уверенностью – Шиломбрит покойник. Он мертвец. «Вирус» убьёт его. Или сведёт с ума, что, в общем-то, одно и то же.

Повторяйте за мной. «Это бред. Это бред».

Да. Это он. В чистом виде. Возведённый в абсолют. И тем не менее он родился не в моём искорёженном сознании. Всё это – реальность.

Даже после всего, что он сделал со мной, я не хотел его убивать. И что он, собственно, вообще сделал? Ничего. Когда он впервые отвёл меня в комнату для сушки белья, я уже был шлюхой.

Нет, месть тут ни при чём. И у него был шанс. Я наблюдал за Шиломбритом, стоя в углу прогулочного дворика, рядом с мусорным ведром; смотрел изъеденными хлоркой глазами, оттирая ржавые стенки унитазов; следил, затерянный в глубине столовой, перебирая ложкой отвратительное месиво в тарелке. Где бы он ни находился, куда бы ни пошёл, я смотрел за ним.

Я хотел разглядеть в нем человека. Но чем глубже я вглядывался, тем отчётливей видел жёсткую шерсть, налитые кровью глаза и затупившиеся о горы съеденного человеческого мяса клыки.

Три дня назад наш барак «взорвали».

Иногда такое случается.

Сотрудники лагеря остервенело выворачивают все наши вещи, выламывают подозрительно выпирающие доски в стенах, простукивают полы. Это не просто плановый обыск, который проводят для галочки. «Взрыв» – это серьёзно. Во время такого обыска часто присутствует начальник колонии.

Такое случается, если произошло что-то страшное.

Всё, на что сотрудники лагеря закрывали глаза, весь наш жалкий, формально запрещённый, но по-человечески разрешённый скарб летит в огромные тканевые мешки для белья и сжигается в котельной. Стеклянные кружки, цветные футболки, кипятильники, банные полотенца, щипчики для ногтей, фотографии в рамках, цветные авторучки, металлические чайные ложки – всё, что собиралось нами годами и на что не обращали внимания охранники, беспощадно летит в мешок для белья в дни Большого Взрыва.

Иногда такое случается, если ситуация вышла из-под контроля.

«Взрыв» – это месть. Начальник, багровый от бешенства, самолично сгребает всё, даже то, что вполне себе разрешено нам иметь при себе. Он неистовствует. Мечет молнии. Завтра ему предстоит отдуваться за случившееся перед прокуратурой. В дни Большого Взрыва карцеры переполнены. Даже боги помалкивают. Не выступают за свои права.

Такое случается. Если кто-то «освободился» раньше срока.

Знатный стоит бедлам. Давненько такого не было. Сотовых телефонов выгребли столько, что хватило бы забить полки небольшого магазина. Заключённые люто глядят исподлобья в сторону туалета, откуда санитары выносят «виновника торжества».