Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 41)

– Да, ты прав, – сказал примирительно Токарь, – три дня назад мы не были даже знакомы. Но теперь она здесь, с нами, со мной. И… – он на секунду замолчал, – слушай, я просто хотел увезти её на юг, может быть, купить там дом с видом на море и чтобы вокруг росли кривые пальмы, а под ногами шуршал песок. Прям как на этих чёртовых открытках, которые дарят на день рождения.

– Открытках. Каких, на хуй, открытках, ископаемое ты? – улыбнувшись, сказал Винстон, опустился на диван и вытащил сигареты. – Ладно, сам разбирайся в своём любовном дерьме. У нас действительно на данный момент есть дела намного важнее.

Лицо его стало деловито серьёзным. Токарь знал это его выражение: сейчас он, глядя в одну точку, начнёт быстро задавать вопросы, потом закроет глаза, переварит полученную информацию и решит, что им делать дальше. В их тандеме Винстон всегда был мозгом. Именно он разрабатывал все акции, учитывал возможные варианты их развития, продумывал каждую мелочь. Токарь был исполнителем, физической силой. Его такой расклад вполне устраивал. У каждого своя роль. Иногда Токарь мог с ним спорить, обсуждая какое-нибудь новое дельце, вносить свои предложения, но в конечном итоге всегда соглашался с доводами друга, а уж хлопнув по рукам, он беспрекословно действовал по инструкции, составленной Винстоном, стараясь выполнять всё в строгом соответствии с её пунктами. Но в этот раз Токарь допустил серьёзную промашку. Во-первых, он отправил к праотцам цыган, и неважно, что они приехали раньше, что транквилизаторы сработали не так, как ожидалось, что времени на принятия решения совсем не было; Дэн бы уж точно нашёл лучший выход. А во-вторых, взял с собой Нину. Ничего удивительно, что друг его взбесился.

Конечно, не все их акции проходили благополучно, примерно каждая десятая заканчивалась очередным сроком, но при их работе от этого никто не застрахован, даже головастый Винстон. И тем не менее благодаря его умению находить выход из самой безнадёжной ситуации им часто удавалось выйти сухими из воды.

Токарь сел на стул, повернув его спинкой вперёд.

– Где твоя машина? – спросил Винстон.

– Мы оставили её недалеко от посёлка. Не хотелось привлекать лишнее внимание. Какое-то время, думаю, её не обнаружат.

Винстон кивнул.

– Правильно.

Он мотнул головой на соседнюю комнату.

– Хозяйка?

– Да. Одинокая баба.

– Почему не вырубил её «транками»? Ты вообще их использовал?

– Я использовал, я, бля, использовал. А толку-то! – Токарь заскрипел зубами. – Граната, сука. Я ему очко разорву, уёбку, за его сраные пистолетики. Из них только кошек в аут отправлять, – о том, что транквилизаторы хотя и с задержкой, но всё-таки сработали, он говорить не стал.

– Ясно, – снова кивнув, сказал Винстон. – Эта Нина… я так понимаю, у тебя с ней всё серьёзно?

– Да, походу, очень.

Винстон снисходительно хмыкнул, а потом понимающе кивнул. Посмотрел на разбросанные яблоки, но ничего по этому поводу не спросил. Потом прикрыл глаза, посидел так какое-то время, а затем, хлопнув себя по коленям, поднялся с дивана.

– Значит, так, – сказал он, – план действий следующий: я забираю порох, увожу его барыге. Он должен был ждать меня завтра в пятнадцати километрах от той гостиницы, но я ему уже позвонил и сказал, чтобы он выезжал сейчас же. Вряд ли из-за каких-то цыган менты будут тормозить на трассе всех подряд. В любом случае, выбора у нас нет. И у барыги тоже. Когда ему ещё такой случай подвернётся? Ведь забирает почти даром, – продолжая говорить, Винстон вытащил из клатча влажные салфетки и принялся протирать в комнате всё, к чему прикасались его пальцы. – Потом я вернусь за тобой и твоей принцессой, а до того момента сидите тут тихо, никуда не выходите. Короче, Токарь, будь паинькой хоть раз в жизни, потому что в этот раз всё очень и очень серьёзно, даже ты должен это понимать.

– Ой, блять, не умничай.

– Дальше начнется самое сложное, – продолжал Винстон, пропустив реплику друга мимо ушей. – Нужно будет вывезти вас отсюда, добраться до большого города. Ближе всех к нам Тула. Если удастся до неё доехать – считай, выпутались. У меня там есть ребятишки знакомые, ещё в нулевых вместе чалились. Пацаны проверенные, надёжные. Они найдут для вас укромное место, пока я не сделаю новые документы. Мне-то бояться нечего, я свою рожу нигде не засветил. Симки у нас с тобой левые, так что заебутся мусора ниточки связывать.

Винстон сунул салфетку в карман. Подошёл к ящикам с яблоками.

– А теперь помоги мне перетаскать их в машину.

– Поехали к барыге вместе, – предложил Токарь, встав со стула.

– Не поехали. Хватит и того, что мне сейчас придется тащиться херову гору километров с полным багажником наркоты, ещё предлагаешь тебя с собой захватить вместе с этой твоей Ниной? Вас уже небось вся область разыскивает.

– И сколько нам тут сидеть?

Винстон театрально развел руки в сторону и сказал раздражённо:

– А вот не знаю, братан! Сколько нужно, столько и будете. Надо было башкой соображать, прежде чем из ствола палить. Думаю, часа три-четыре. Это если я гнать буду как сумасшедший. А я не буду. Не хватало ещё, чтобы мусора остановили.

– Дерьмо, – Токарь принялся собирать разбросанные яблоки и складывать их обратно в ящик, который хоть и треснул после удара об стену, но в целом остался все ещё пригоден.

Машина Винстона стояла сразу за домом Марины таким образом, что её не было видно со стороны посёлка.

Погрузив ящики, Винстон уселся за руль.

– Нормально всё будет, я постараюсь вернуться за тобой как можно быстрее, – сказал он и уехал.

Токарь вернулся в дом. Из комнаты вышла Нина. Запах её духов снова вызвал у Токаря лёгкую головную боль и тошноту, когда девушка обняла его. Теперь он не чувствовал приторный запах малины и чёртовой фиалки, аромат стал мягче, но голова болела от этого не меньше.

– Смой свои духи. У меня башка от них болит.

Нина улыбнулась.

– Это французские духи. Так легко от их аромата не избавиться. Ими пропахла вся моя одежда, – закрыв глаза, она глубоко втянула носом. – Как там было в рекламе? «Начальные ягодные ноты сменились ароматом магнолии и пиона». Разве не божественен этот запах?

– Башка, говорю, болит.

Токарь вытащил из кармана чётки, сел на диван и задумчиво произнес:

– Сейчас, лапа моя, для меня только один аромат божественен. Аромат капусты, которую скоро нам привезёт Винстон. Потом он раскроется ароматом новых ксив, а дальше – аромат свободы.

Он быстро трижды сплюнул через левое плечо и завертел головой в поисках чего-нибудь деревянного.

35

Когда дверь открылась, Марина испуганно заёрзала.

В комнату вошла Нина.

– Не пугайтесь.

Она подошла к Марине, и осторожно присела рядом на пол. На её лбу выступили крупные капли пота: синяки на нежной коже напоминали о себе при каждом неудачном движении. Нина посмотрела на женщину. Улыбнулась горькой и усталой улыбкой. Затем прислонилась затылком к батарее и закрыла глаза. Марина тихонько шмыгала носом. Она старалась усесться таким образом, чтобы девушке не были видны её запястья.

Незадолго до того, как вошла Нина, Марине удалось ослабить узел, стягивающий её руки. Это вышло случайно. Она шевелила онемевшими запястьями и почувствовала, что рукам стало чуточку свободнее. Тогда она принялась вращать запястьями в разные стороны, насколько позволял пояс халата, и очень скоро ей стало ясно, что если она будет продолжать в том же духе, то сможет высвободиться. Марина испугалась. Она с ужасом представила, что сделает с ней тот мужчина, если внезапно войдёт в комнату и увидит её с развязанными руками. Ей шестьдесят. Она полновата и к тому же страдает артритом. Конечности онемели от сидения в неудобной позе. У неё не получится быстро вскочить на ноги, распахнуть скрипучее окно и выпрыгнуть в него, как двадцатилетняя девочка. А потом ещё нужно вскочить на ноги и побежать. Ужасная картина тут же встала перед её глазами: кряхтя, переваливаясь с боку на бок, она поднимается с пола, гремит оконной рамой (мужчина с жуткими глазами закрыл окно на все шпингалеты), и в тот момент, когда она, словно мешок с мукой, переваливается через подоконник, в комнату врываются эти двое…

Марину передёрнуло, и она тихонько завыла. «Ну и что ты сидишь? – корила она себя, – они всё равно убьют тебя. А ты будешь ждать, когда это случится?» Она вспомнила о сыне, и ей стало стыдно за свое малодушие.

Марине пришлось одной воспитывать мальчика. Она боялась, что без мужчины в доме он вырастит маменькиным сынком. Когда он приходил домой с разбитыми в кровь коленками, весь в слезах, она давила в себе желание схватить его на руки и обнять, приказывала себе не охать и ахать; сердце её обливалось кровью от жалости к зарёванному, испуганному видом собственной крови, пятилетнему сыну, но она говорила: «Не плачь. Ты же мужчина. Подумаешь, коленки поцарапал». Марина обрабатывала ранки зелёнкой, и лишь потом, после того, как мальчик успокаивался, она позволяла себе проявить материнскую нежность. Причем делала это так, чтобы нежность ни в коем случае не воспринималась ребёнком как жалостливые сюсюканья, вызванные именно его сбитыми коленками. Тогда она переставала быть строгим отцом и становилась заботливой и нежной матерью.

Она делала ему леденцы из сахара и порола ремнём за двойки в школе; читала сказки перед сном, положив его головку на колени, и с каменным лицом отвозила в больницу, когда в девять лет у него обострился аппендицит; на последние деньги покупала заветные подарки на день рождения и помогала, когда он был подростком, найти летние подработки, чтобы он сам смог купить себе новую модель телефона или давно желанный мопед; успокаивала, когда вдребезги разбилось юное сердце от безответной любви, и гордилась, скрывая материнскую тревогу, когда он уходил в армию.