За полчаса боксик заполняется сигаретным дымом. Вам кажется, что вы не продержитесь и трёх часов в этом маринаде из людей. Но, конечно, продерживаетесь. И эти боксики – всего лишь начало. Спустя пять-шесть часов приезжают тюремные машины – автозаки. Начинается сортировка по районным судам. Кому куда ехать. Измотанные, вы начинаете нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.
Вы скрещиваете пальцы. В какой суд увозят первыми? Центральный? Чёрт! Ну разумеется, моё «такси» стоит последним в очереди. Значит, ещё минимум час.
Затем вы трясётесь в автозаке. Летом – обливаясь потом. Зимой – промерзая до костей. Вас укачивает от запаха бензина.
Дальше – суд.
Процедура повторяется. Вас запирают в комнате в четыре квадратных метра. Чаще всего вы тут один. Иногда вдвоём. Четыре стены, покрытые шлепками цемента, в простонародье – шуба. Запрещённая Женевской конвенцией: сердобольные европейцы посчитали, что шуба угнетает заключённого, давит на психику.
Глаза привыкают к слабому жёлтому освещению дохлой лампы. Лавочка! Лечь сложно – она полметра в длину. Но можно исхитриться, закинуть ноги на стену или свернуться эмбрионом. И затекать всем телом ещё часов семь. В промежутке будет короткая прогулка до зала суда. Минута – и мера пресечения продлена. Возвращаемся в боксик. Вам плевать на меру пресечения. Вы прекрасно понимаете, что всё это – чистая формальность. Вы и не надеялись на освобождение под подписку. Вы хотите обратно в камеру. Вы вспоминаете, что сегодня одному из сокамерников должна была прийти передачка. Значит, пируем! Вы ещё не привыкли к тюрьме. Трясётесь, как банный лист, не готовые к большому сроку. Вы читаете книгу, перечитывая каждую страницу по нескольку раз, потому что ум ваш в смятении. Вы все ещё «срёте вольными пирожками», как тут говорят. Но этап, это увлекательное путешествие, в один заход примиряет вас с вашим серым и безрадостным будущим. Окрашивает его милыми, уютными радостями.
И вот я уже не мечтаю о свободе. Я скрючиваюсь на крохотной железной лавке и представляю себе большой бутерброд с колбасой, залитый майонезом (ведь сегодня у нас передачка!) и опостылевший чай. Зато с сахаром. И книга. Везите меня уже скорей в камеру!
Возвращение проходит чуть быстрей, но всё же растягивается на многие часы.
Вас вывели в шесть. А вернулись вы после отбоя, часов в одиннадцать.
Вы смотрите на бутерброд. Без аппетита пихаете его в себя и вырубаетесь.
Когда я стал рабом, этапы превратились в аттракцион на выживание. Стоять бок о бок с людьми нельзя, но стоять больше негде. Ехать с людьми в автозаке на одной лавке нельзя, но приходиться. Такой компромисс выводит людей из себя. Они готовы разорвать тебя, глядят волком. А ты дышать забываешь. Смотришь в пол, не поднимая головы, лишь бы не привлекать к себе внимание.
А теперь я расскажу о случае, которого стыжусь по сей день.
Лёжа на скамейке в камере ожидания в суде, я дремлю. Железная дверь отворяется. Вводят молодого парня, чуть старше меня. Сделав первый шаг, он испуганно смотрит на меня и выпаливает с порога: «Я обиженный».
Это была моя первая встреча с рабом.
Я пододвигаюсь, уступая ему место на лавочке, но он садится на корточки в углу. Он не выглядит особенно затравленным, однако видно, что со своим положением он уже успел свыкнуться и играет по правилам.
Я протягиваю пятерню для знакомства. Он смотрит на меня как на идиота. Я вспоминаю о правилах и убираю руку.
«Как тебя зовут?» – «Ляля».
Я опешил. Ляля? Неужели так просто можно представиться женским именем, даже не именем, а каким-то сладко-пошлым прозвищем, которым его прозвали местные хохмачи?! Он представился так без всякого смущения, даже с лёгкостью. Будто всю жизнь носит это унизительное для мужчины прозвище.
Эта «Ляля» что-то меняет в моём отношении к нему. Я чувствую отвращение и своё статусное превосходство над ним. Будто наткнулся на бомжа в подъезде. Я тут же мысленно хлещу себя по щекам за подобные чувства, свойственные почти всем зэкам, которых мне довелось видеть. Но ощущение превосходства не проходит.
Ляля просит сигарету. Нагло так просит, будто я ему должен.
Я вытаскиваю пару штук и протягиваю ему. Спичек у него тоже не оказывается. Он просит и их. С каждой секундой он становится всё раскованней. Он уже изучил меня и видит, что перед ним ещё желторотик. Молодой барчук, которому раб, конечно, не нахамит, но и кланяться не станет. Он мудрее меня и опытней. Видно, уже давно в этих местах. Или не впервой.
Я достаю спички и в нерешительности отдаю ему. Чёрт их разбери, что тут можно давать в руки рабам, а что нельзя. Может, лишился я теперь спичек? Да и хрен с ними, спички не такая уж и проблема. Пускай останутся у него на всякий случай.
Ляля хочет отдать мне коробок, но я отказываюсь.
«Оставь себе. У меня ещё есть».
Он ехидно улыбается.
«Да бери ты, чего испугался, – Ляля качает головой, цокает языком. – Откуда вас таких берут, перепуганных. Спички не бобрятся».
Какого чёрта он так со мной разговаривает? И рожа такая ехидная. Всё он лучше меня знает. Учить вздумал. Я был к нему добр, часто ли с ним вообще так разговаривают, как я? Если бы вместо меня был кто другой, этот Ляля уже бы давно зубы с пола собирал. В углу жрёт, имя собственное позабыл, а всё туда же! Характер показывает. Понятное дело, не всем подряд его показывает, а тем, кто к нему как к равному отнёсся. Сигареты взял – ни спасибо, ни пожалуйста. А как в камеру-то входил: глаза в пол, плечи к ушам подтянул. Размазню во мне увидел?
Я начинаю испытывать к нему отвращение.
И вот тут я говорю ему то, о чём вспоминаю теперь с презрением к себе. Поднявшись с лавочки, я рявкаю: «За языком следи! Ровню нашёл?»
Самое страшное – я осознавал, что перенимаю модель поведения, принятую здесь. Это оказалось нетрудно. Она заложена в нас. Мы снисходительно кидаем бездомному мелочь. Но если он усмехнётся, например, тому, как мало мы дали, – ох и выбесит он нас этим, правда? Благодарный поклон – вот единственная поза, в которой должен находиться бродяга.
Я не знал, что натворил Ляля, почему он стал тем, кем стал. Я даже толком ещё не понимал, как и за что можно оказаться в гареме. О рабах я только слышал, но никогда, до встречи с Лялей, не видел их вживую. Но как только он вошёл в камеру, как только сказал, кто он, я перестал видеть в нем полноценного человека. Я вознёсся над ним. И испытывал гордость за себя, что не показывал этого.
Тут же жалея о своих словах, я пытаюсь призвать на помощь всё человеческое, что во мне осталось.
Ляля сразу меняется в лице. Он опускает взгляд в пол и мямлит слова извинения.
Мы просидели вместе ещё несколько часов, не проронив ни слова. И все это время я хотел попросить у него прощения, но так и не попросил.
Потом его увели. Больше мы никогда не пересекались.
В дальнейшем мне иногда встречались люди, которые относились ко мне как к равному. А я раболепно восхищался ими за это. И никогда не злоупотреблял их отношением.
Сколько же в нас дерьма, Ляля, если копнуть чуть поглубже.
34
Наверное, прошло больше минуты, прежде чем Винстон произнёс:
– Это, блять, кто такая?
Он смотрел на сидящую на диване Нину, на рассыпанные по полу яблоки, прислушивался к всхлипам Марины из соседней комнаты, и на лице его ясно читалось: «Какого чёрта тут вообще происходит?»
– Да не дёргайся ты, – сказал Токарь, – все нормально. Это Нина, она со мной.
– Я понял, что она с тобой. А хрен ли она с тобой делает?
Нина взглянула на Винстона только раз, когда он вошёл, и тут же утратила к нему всякий интерес. Не обращая внимания на его слова, будто речь шла и не о ней вовсе, девушка курила, выпуская в потолок ровные колечки дыма.
– Давай мы потом это обсудим, лады? Сейчас есть дела поважнее, – сказал Токарь.
– Нет уж! Давай мы сейчас это обсудим. Ты совсем, что ли, мозги проколол? Ты чё творишь-то? Мало того, что ты захуячил этих гондонов, так ещё, вместо того чтобы сидеть на жопе ровно, развлекаешься с какой-то блядиной.
Нина издала короткий презрительный смешок, а Токарь ответил:
– Она не блядина, ясно тебе?
– А, вот оно что, – сказал Винстон язвительно, – ну ладно.
Токарь повернулся к девушке и дёрнул головой на дверь в спальню.
– Нина, сходи Маришку проведай.
– Хорошо, милый, – ответила понятливая Нина и встала с дивана. Проходя мимо Винстона, она пристально посмотрела ему в глаза.
– Приятно было познакомиться, Винстон.
– Ага.
Когда она вышла, Токарь плотнее прикрыл комнатную дверь и закурил.
– И? – спросил Винстон, сунув руки в карманы.
– Что «И»?
– Откуда взялась эта Нина? Хотя ладно, мне глубоко по херу, откуда она взялась, это твои дела. Но на кой лях ты её с собой на дело притащил, идиот?
– Ты можешь не орать? – Токарь поморщился и покосился на дверь.
Винстон закатил глаза.
– Да кто она такая? Ещё несколько дней назад, насколько я знаю, никакой Нины и в помине не было. Во всяком случае, мне ты ничего о ней не рассказывал. А теперь носишься вокруг неё на цырлах, пёрнуть боишься, чтобы не обидеть.
– Ничего я не боюсь, просто я хочу, чтобы ты перестал орать, – разозлился Токарь, хотя он понимал, что в сущности Винстон прав: они тут не в песочнице играли. Это на пикник с бабами ездят. Может статься, что в ближайшее время Токарю придётся вести очень спартанский образ жизни, пока не будут выправлены первоклассные документы на новое имя (у него была парочка липовых паспортов, но они недостаточно хороши, чтобы по ним можно было выскочить за границу), и Нина в таком случае станет настоящей обузой, как и любая женщина, не привыкшая скрываться от полиции.
