Киран Десаи – Одиночество Сони и Санни (страница 4)

Мина Фой заметила, что на боковом столике, инкрустированном слоновой костью, рядом с икебаной, составленной женой полковника, стоит фотография внука. Надменный, с носом, как у набоба, но с губами, как у херувима, он читал газету. Мина решила, что внешне он ничего.

– Одиночество? Одиночество? – переспросила жена полковника.

– Без людей человек – ничто, – сказала Мина Фой. – Особенно зимой. Там не перестает снег.

Бетси и Бретт одолжили ей «Маленький домик в прерии» Лоры Инглз Уайлдер, которая стала любимой книгой Мины Фой. Она перечитала ее раз сто, не меньше, хотя ее родители считали романы такой же бесполезной причудой, как болтовня по телефону с миссионерами.

Часть II. Зима унылая, бесконечная

Глава 2

Если летом Вермонт уютный, и дружелюбный, и со всем самым приятным, что только бывает: фермер на рынке, ребенок в пруду, пчела в наперстянке, лиса в курятнике, медведь в улье, – то зимой расстояния растягиваются, небо нависает от непогоды, холмы оборачиваются скалами, пространство становится унылым и бесконечным.

Практика сложилась такая, что на два месяца после рождественских каникул студенты Хьюитт-колледжа разлетались, как перелетные птицы, стажироваться в учреждения, соответствующие выбранной ими профессии: кукольный театр, инвестиционный банк, нумизматическое общество, институт тропических лесов. Но виза, которую выдавали иностранным студентам, не допускала занятости такого рода, и те, кто не мог позволить себе съездить домой или поработать бесплатно, устраивались на этот зимний период кем-нибудь в кампусе, проходя учебный курс постижения всех сортов и степеней одинокости.

Соня подвизалась в библиотеке, и в этот последний год обучения каждое буднее утро брела вверх в гору из Герштейн-Чен-хауса, общежития у подножия холма в деревушке Норт-Хьюитт, где размещались студенты, которым податься некуда. Вступив на территорию колледжа через пролом в каменной стене, ее окружающей, Соня прошла мимо увитого плющом особняка, в котором располагался музыкальный факультет, увидела в окне, расположенном прямо под дымовой трубой, зеленоватый свет лампы и поняла, что Ласло ночь напролет занимался на пианино. Потом миновала красный амбар, в котором располагался отдел связи с выпускниками. Там работал Армандо. Он жил не в Герштейн-Чен-хаусе, а на другой стороне Норт-Хьюитта, в доме Дэни, который преподавал в колледже актерское мастерство, и присматривал, пока тот был в отъезде, за его мопсихой.

Она отомкнула дверь в современный белый куб библиотеки, где, как правило, проводила день в одиночестве; кроме нее, в зимнее затишье там бывала только Мари, приходила по утрам и присматривала за Соней. Мари слишком часто заставала Соню за чтением книг, которые, по идее, той следовало перешифровывать из десятичной классификации Дьюи в систему Библиотеки Конгресса. Но кто бы смог устоять, когда перед тобой целая библиотека, и она вся твоя? Соня читала Юдору Уэлти и Кэтрин Мэнсфилд. Читала Исака Динесена и Джин Рис.

Как стемнело, Соня вернулась в общежитие Герштейн-Чен-хаус и в кухне, постоянно освещенной флуоресцентным светом, сварила на электрической плитке лапшу-рамэн, для пряного вкуса добавив туда лапши-чачарони, коробку которой оставила ей подруга, Одри Хонг. Настоящее имя Одри было Чжон Хи, но когда они семьей эмигрировали из Сеула, отец переименовал ее в честь Одри Хепберн; а сестер ее звали Грета и Мэрилин.

Поев, Соня села за рассказы, которые писала для дипломной работы по литературе и писательскому мастерству. Тоска по дому побуждала ее много думать об Индии. Она начала детскую сказку о мальчике, который забрался на дерево и жил там, как обезьяна, покуда не стал обезьяной, и все осложнилось тем, что люди стали принимать его за святого отшельника.

В воскресенье ровно в десять утра Мама и Папа позвонили по телефону, который был установлен в кабинке в холле. «Скорее, скорее!» Папа беспокоился о расходах.

Но Соня говорила долго, хотя рассказывать ей было, в общем-то, мало о чем. Рассказала про белку, которая напрашивалась в гости, нагло стучась в окно и требуя, чтобы впустили, а затем, недовольная, лезла в дыру, которую прогрызла в кровле, и устраивалась на ночь на чердаке прямо у Сони над головой. Ранним утром было слышно, как белка спускается по зеленым ставням, перескакивает на канделябры сосен, используя как батут телефонные провода, и направляется к гастроному на перекрестке, где вытаскивает из мусорного контейнера черствые булки. Послушная природному инстинкту, хлеб белка пытается запасти, спрятать, но земля слишком мерзлая, чтобы что-нибудь в нее закопать, и тогда она додумалась рассовывать булки по Сониным сапогам на крыльце или бросать черствые булочки в дымоход. Кроме того, Соня поведала родителям о Мари, своей библиотечной начальнице. У нее рыжие волосы, которые, считает Мари, ответственны за ее дерзкий язык. Ее мужа зовут Коул.

– Кол? – переспросил Папа.

– Коул.

– Что это за имя, которое на слух не отличить от Кола? Все будут смеяться и говорить «поул» вместо «пола» и «стоул» вместо «стола»!

– И ничего тут смешного.

Юмор в духе делийских вечеринок и насмешки отца над американским выговором сердили Соню.

Это Мари на церковной благотворительной распродаже разглядела горчичное пальто и выудила его для Сони со дна ящика для вещей, которые никому не понадобились. Оно оказалось неожиданно модным, с отделкой в темно-зеленых тонах, из толстой, добротной шерсти, и Соня очень полюбила свое рыжеватое, львиного цвета, цвета карри пальто.

– Давай я тебя сфотографирую, и ты отправишь снимок своим, – они вообще видели когда-нибудь снег? Пойдем, встанешь вон там, у сосен. Боже, это не пальто, а кошмар, правда, – говорила Мари, ошеломленная яркостью своего подарка. – Но зато в нем ты не потеряешься.

Жизнь показала, что тут Мари была неправа. Где-то посреди тех недель и месяцев, когда снежные бури накатывают из Канады и, набирая мощь, устремляются на восток по Великим равнинам, Соню с головой окунуло в полярный холод. Настроение ее менялось безо всякой причины, по собственной прихоти, одна нота одиночества набирала крещендо и переходила в другую. Могло охватить паникой, и Соня рыдала, пока не начинался понос; затем ни с того ни с сего она пересаживалась на плот спокойствия и наслаждалась обществом снега, который не казался больше назойливым, а порхал и реял, украшал все собой, как в замедленной съемке, очаровывал сам себя, этот счастливый снег. А потом состояние снова менялось. Она могла сидеть у окна, чувствуя себя одинокой старушкой, и следить за тем, как, проносясь мимо, ускоряются хлопья, пока не начинало казаться, что она и сама летит, уносимая в снеговые дали. Мало-помалу одиночество и снег сливались в нечто одно, легкое, легче воздуха, созданное из ничего; и только взявшись его разгребать, ты начинал понимать, что многовато все-таки навалило, тяжеловато, не справишься.

Из ящика прикроватной тумбочки она достала необыкновенную вещицу, которую подарила ей мать и которая прежде принадлежала ее дедушке Зигфриду. Это была гау, тибетская амулетница, переносной жертвенник божеству или вместилище талисмана, выполненное из тусклого, потертого серебра, по которому искусно вырезанные облака вились-вились и обращались в драконов. Круглая коробочка, которую можно носить на шее, прикрепить к поясу или положить в рюкзак, и – в путь через горные гималайские перевалы, где путешественникам позарез требуется поддержка сверхчувственного, бестелесного проводника.

Соня расстегнула запор, и перед ней предстала миниатюрная картинка, изображающая кроваво-красную и черную, как пантера, фигуру. Всем телом показывая, что готова к броску, она балансировала, как скорпион, который вот-вот ужалит. Руки существа заканчивались чем-то вроде когтей. Сердце было из черного дерева и увешано ожерельями из сусального золота, рубинов, нарисованных так, что они светились, и жемчугов. Одна нога увечная, на протезе, обструганном, как деревянный посох святого человека садху. А вот лицо этого божества… Но нет, лица у него не было. Пробоина на месте лица, дыра, как пустой глаз скелета.

Мама подарила его Соне перед отъездом в Америку – на случай, если дочке понадобится божество-демон, чтобы отгонять других демонов, для безопасности путешествия. Соня, когда работала, держала медальон открытым у себя на столе, и иногда клала перед ним камешек или желудь, как бы подношение богу писательства, который наводил ужас и вдохновлял. Демона звали Бадал-Баба, Облачный отшельник. Но мог ли Бадал-Баба ее уберечь? Он-то иностранец еще почище, чем сама Соня.

Соня навсегда запомнила тот день, когда еще одна снежная буря пронеслась над гранитными скалами, оставив пушистые снежные заносы, упрятавшие под собой очертания ступеней, и высокий мужчина в пятнистой шубе и внушительной, изъеденной молью каракулевой шапке поднялся по ним в библиотеку.

Соня вышла с лопатой.

– Я не стала возиться со ступеньками, не думала, что кто-то сюда придет.

– Еще есть люди в этих горах, – сказал он почти сурово и с акцентом, природу которого она определить не смогла, – которым библиотека потребна.

Он забрал у нее лопату и расчистил узкую тропку, а затем повернулся к ней и улыбнулся, хотя взгляд его был устремлен не на Соню, а куда-то вглубь него самого. У него было лицо борзой, узкое и изящное, а когда он снял шапку, Соня заметила в темных волосах проседь.