Киран Десаи – Одиночество Сони и Санни (страница 5)

Потом она села тихонько за свой компьютер, а он снял с полок множество книг по искусству, разложил их раскрытыми по столу, достал из объемистых карманов пиджака цветные карандаши и ручки и стал делать наброски, напевая себе что-то под нос. Даже писал на полях книг, подчеркивая отдельные места.

– Так нельзя! – заметив это, воскликнула Соня. Он черкал по «Письмам Винсента ван Гога».

– Ох, забыл, вечно я забываю!

Он вышел пройтись. Вернулся. Температура на улице понизилась, снегопад прекратился, снежинки стали усаживаться, в лесу не пройти.

Три дня спустя незнакомец пришел снова.

Когда Соня пошла мимо него, чтобы полить растения на окне, он сказал: «Послушайте», – и надел ей на голову наушники. Между ними возникла неловкость, неуместная при такой разнице в возрасте.

Наушники были теплыми. Она услышала душераздирающий вопль.

– Что это?

– Сова. Я собрал крики более чем двухсот видов сов, – сказал он. – Сококе, рюкю, тороторока, сова-визгун, смеющаяся, роющая норы, чакская неясыть, уральская, сычуаньская, австралийская совка, лающая иглоногая, тасманийская маскированная, пугливая, босоногая, стигийская ушастая сова, североамериканский мохноногий сыч, жемчужно-пятнистая совка, Укпик, снежная сова, известная также как «призрак тундры» и «белый ужас севера».

Соня посмотрела на свои руки с длинными пальцами-веточками, лежавшими на дубовом столе. Руки выглядели незнакомо и как-то утрированно.

– Вот несколько индийских сов – Bubo bengalensis, бенгальский филин, Athene brama, браминский сыч.

«Чиррур-чиррур» пятнистой совы перекрывалось уличным шумом, автомобильными гудками, голосами людей.

– Похоже на крик совы, которая жила за домом моих бабушки и дедушки. Она так пристально всматривалась в меня, когда я чистила зубы, что не захочешь, а рассмеешься.

– Это тогда вы были счастливей всего?

– Да.

Она удивилась и вопросу, такому простому, и своему ответу. Обычный вечер в доме, полном людей, – это то, что ребенок любит больше всего.

– Как выглядела ваша ванная?

Полутемная и лишь частично отвечающая своему назначению аллахабадская ванная, которую Соня делила с Миной Фой, была такой же просторной, как спальня, которую они тоже делили, и располагалась в мрачной части бабушкиного и дедушкиного дома. Племя злобных черно-белых в полоску москитов процветало в мелкой илистой луже, где вода не пересыхала. Под кранами – ведра и деревянный помост из податливого, прогнившего дерева, на котором стоишь во время купания, похлопывая себя по голому заду, когда атакует москит. Мыло в розовой пластиковой мыльнице на розовом же пластиковом табурете, наполнявшее всю ванную густым листвяным запахом, было зелененькое «Марго». Коричневое же хозяйственное, одного цвета с охотившимися на москитов ящерицами, которым Мина Фой каждое утро стирала свои трусы, глинистым комком кисло в углу подоконника, никем вовеки не вытираемого и густо увешанного слоями паутины, сплетенной давно умершими пауками. Напротив располагалась высокая раковина под вмурованным в стену зеркалом размером чуть больше почтовой марки; а в другом углу одиноко торчал унитаз. Над ним, под самым почти потолком, чтоб поток был мощней, крепился смывной бачок с болтавшейся длинной цепочкой. Если на ней повиснуть, вода, лениво бурля, сначала обтекала змеей сероватую в сетке трещин керамическую чашу, а уж потом с приглушенным громом, характерным для сезона дождей, терялась в древней канализационной трубе.

Горбатая айя-служанка входила, даже если ты крикнул ей, что купаешься. Двигалась она медленно, словно прокапывала туннель, собирала разбросанную одежду и так же медленно выползала, всегда следуя тем же путем вдоль стены.

За окном ванной росло тутовое дерево, на котором жила сова. Вывернув голову, она с удивлением вглядывалась внутрь, и ее взгляд светился, как лампа, сквозь туман перьев. Теперь Соня вспомнила, что перышки ее словно присыпаны снегом; при виде этой совы даже в летний зной становилось прохладней.

Мужчина внимательно слушал, хотя и достал из кармана клементинку. Аккуратно снял кожуру, одну дольку дал Соне, одну съел сам.

– Вы знаете книгу японского писателя Танидзаки о тенях[3]? Нет? Он утверждал, что тени и полутемные старые ванные – это ход в прошлое, что тени придают жизни театральность и таинственность, делают ее земной и естественной. Я помню эти ваши индийские ванные комнаты.

– Вы что, были в Индии?

Он протянул ей еще дольку.

– Ванные комнаты во дворцах и крепостях Раджастана нагоняли минор своими мраморными корытами, которые никак не заполнить в условиях такой нехватки воды. Всюду сновали голуби, обезьяны забирались внутрь и, пока мы купались, крали нашу одежду, – никогда в жизни я не видел столько животных вокруг. Это было, как если бы нас содержали в зоопарке, а они были бы посетители; обезьяны, коровы и петухи шли мимо и рассматривали нас в окна.

Он встал, по-птичьи скакнул боком, потом сделал злые глаза, изобразив нахальную макаку-разбойницу, сказал:

– Я могу еще много такого! Изучил их повадки, когда был ребенком, и до сих пор не забыл, – и достал из кармана еще одну клементинку. – Могу я спросить, почему вы здесь?

– Колледж зимой закрывается на два месяца.

– Почему?

– Отопление слишком дорогое, и на это время нам следует найти себе стажировку, но иностранные студенты могут работать только в кампусе. Иностранные студенты – это Армандо, Ласло и я, но я их почти не вижу.

– Так вы одна на всю зиму? – спросил он.

– Да.

– Я тоже один! – сказал он.

– Моя единственная компания – это белка, которая стучится в окно, когда начнется метель.

– Тогда почему бы мне не пригласить вас на ужин в эти выходные? Не следует прозябать в одиночку, когда все человечество развлекается.

Он сказал, что его зовут Илан де Турьен-Фосс.

Глава 3

Жесткое кожаное сиденье цвета ириски скрипнуло, когда Соня стала устраиваться. И сама машина была мастью в тон горчичному Сониному пальто.

– Мне нравится ваше пальто, – сказал он.

Они ехали, обегая фарами окаймляющие дорогу сугробы. На свет сходились олени, посверкивали глазами. Под луной между голых деревьев виднелись скрытые прежде за зеленью хребты и скалы. В Соне вспорхнула редкостная, чудесная оживленность, но она, как это обычно бывало, смутилась и, стремясь подавить смущение, спросила, что Илан делает здесь, в Вермонте.

– Снежный свет и тишина подобны потайной двери. Мои картины становятся более странными.

– Вы художник?

– А есть ли другой способ жить?

– Мой дедушка, отец моей матери, тоже был художником, – сказала Соня. – Он был теософ из Германии по имени Зигфрид Барбье, который верхом на муле отправился по Большим Гималаям на поиск неведомого. Разве это не совпадение?

– Ах, это объясняет ваш рост. Нет, совпадений не бывает. А он нашел то, что искал?

– Он пропал там в горах задолго до моего рождения.

– Я понял, что история будет непростой, когда вас увидел. У меня интуиция.

Почему Соня с лету взялась делиться с ним таким личным? Потому что болезненное состояние зимнего одиночества, в котором она погрязла, обострилось, и ее толкало к тому, чтобы выложить все самое занимательное, чтобы он заинтересовался, чтобы познакомиться быстрей и поосновательней, чтобы стало не так пустынно.

Они приехали в японский ресторан, расположенный на скале с видом на полузамерзший ручей.

– Что вы пишете? – спросила Соня, прежде чем подумала, не глупый ли это вопрос.

– Я вещи, которые кажутся нам хорошими, преподношу как зло, а вещи, которые кажутся нам плохими, как добро. Соединяю то, что не сочетается. Это все, что могу сказать. Ничего нет ужасней художника, который на вопрос, что он пишет, принимается городить что-то бессмысленное в духе теории искусств. Большинство художников ведет себя именно так. Вот почему у меня нет друзей-художников. У Ван Гога я научился тому, что описывать свою работу нужно предельно просто: так, как путешественник описывает пейзаж или сценку. Тогда художник живет внутри своих картин, и это именно то, чего я хочу, – жить в своих картинах.

Соня отвлеклась на суши, которые ей принесли.

– Никогда еще не была в японском ресторане, – призналась она.

Одри Хонг показала ей, как смешать капельку васаби с соевым соусом и как держать палочки для еды – верхнюю, как ручку, но она боялась не справиться.

– Никогда? Никому в этом не признавайтесь! Чем вы занимались всю жизнь, бедняжка?

Илан взял кусочек нигири, от которого пахло морем, и вложил ей в рот. Одну Сонину щеку обжигал холод, исходивший от окна, у которого стоял стол, а другую пекло жаром горящего близко камина. Жар таял и расплавленным маслом втекал ей в ухо, и все это: золотой феникс, который искрился и шипел, возносясь в дымоход, и бамбуковая роща за стеклом, неслышно клонившаяся – на каждом листике горка снега, – прельщало и зачаровывало.

– Расскажите-ка мне, – попросил он, – кто ваши родители? Любит ли вас ваша мама?

Это был странный вопрос, но все же он показался ей добрым, потому что именно на него ответить было легко. Ведь о чем говорить с незнакомцем, который старше ее на… на сколько лет? Очень на много.

– Да, любит. А разве ваша мама вас – нет?

– Нет, моя не любит. Потому я и спрашиваю.

– Вы уверены, что не любит? Ведь любить можно, этого не показывая.

– Уверен, – сказал он сердито, как будто она неверно ответила. – Она никогда меня не любила.