Кира – Пиксельный паладин (страница 2)

Девушка подошла к двери, прислушалась. То ли ей показалось, то ли действительно в подъезд за ней зашел мужчина похожий на того парня. Или теперь он везде ей будет мерещиться? Как его зовут хоть? Что-то она не может вспомнить. За спиной словно проскользнула тень, едва уловимое, мимолетное движение.

– Да, что ты ко мне пристал? – со злостью крикнула Ева. Глупо, конечно, понятно ведь, что здесь ни кого нет.

Хотите, расскажу, как меняется психика, как доброе становится злым? Я видел много фильмов с различными вариациями на данную тему. Иногда забавными, грустными, излишне упрощенными, слишком сложными, похожими на мой случай или совершенно другими. На самом деле – все довольно просто.

Одиночество – это не тогда, когда, вы жалуетесь кому-то, что вам не с кем поговорить. Если вы действительно одиноки – вам не кому жаловаться на одиночество. Мне было не кому жаловаться.

Однажды я понял, я не был одинок – я был один, так долго, что перестал себе врать. Да, да я перестал врать именно по той причине, что врать было просто не кому, а сам я, на тот момент, от собственной лжи устал. Устал говорить себе, что все будет хорошо. Нет, не будет и ни когда не было. Устал питать надежды однажды выйти оттуда. Видимо, не выйду ни когда. Откуда именно: «оттуда» – то же не совсем понятно. Я не знал, где находился и не помнил ни чего о жизни вне этих стен. Я устал ждать, что произойдет: чудо, знака, да хоть чего-нибудь уже. Мой мир – моя темница и тут ни чего не происходит. Я устал молиться невидимому Богу в пустоту вселенной намного раньше, чем понял, что там то же ни чего нет.

Со временем я утратил последние крупицы веры хоть во что-то. Бога нет, человечество – да не существует ни какого человечества. Существую ли я, если меня ни кто не слышит и не видит – то же вопрос.

Я устал врать сам себе, что когда-то у меня была семья, может быть, самая обычная, такая же, как у всех. На самом деле я этого – не знаю, может, у меня и не было ни какой семьи. Может, я всегда был один?

Расстаться с этой мыслью было тяжелее всего. Глупые иллюзии о некогда потерянном семейном счастье отогревали душу в самые тяжелые моменты. Вера, может, не в Бога, но во что-то высшее – придавала сил. Надежда однажды обрасти свободу – заставляла жить и врать, самому себе.

Однажды я перестал врать, просто устал. Устал быть один и еще не представлял, насколько сильно эта «ломка одиночеством» может изменить психику. Не знал, что видимо, именно в тот момент лишился того, во что даже не верил – своей души, если она у меня, когда-нибудь была, конечно. Не знал, что потерял способность искренне радоваться чему-либо, возможно, навсегда.

И, так же искренне, возненавидел ложь, не важно, кукую: ложь, есть ложь. Я столько лет цеплялся за глупые иллюзии, которые теперь ненавидел. Сколько лет прошло я то же не знал, в помещении, где не было окон, каждое мгновение тянулось вечность. Я старался соблюдать примерно одинаковый режим, что бы была хоть какая-то возможность отсчитывать время, иногда я считал «дни», иногда нет. В общем, на самом деле я не знаю сколько времени там провел.

Признать правду было очень не просто – ведь те иллюзии, это все что у меня было. Я буквально физически чувствовал эту психическую ломку, наблюдал, как одни ценности меняются на другие, как во мне начинает проявляться нетерпимость даже к собственной лжи, хотя, само по себе, это и не прибавило любви к правде.

Я всегда считал себя слабым, на самом деле не знаю почему, может, потому что оказался здесь. Хоть я не знаю, как это произошло и, быть может, моей вины в том даже нет. Теперь мне была нестерпима мысль о «ломке одиночеством», о лжи других людей. Которые, конечно, сильнее меня, но почему-то не могут найти в себе силы перестать отрицать правду.

Думаете, дальше мне стало легче? Нет. В аду это – только начало. Дальше была боль: физическая и моральная. Долгие годы (как я полагаю) до этого я не видел ни одной живой души, а увидев – не обрадовался. Появились «палачи» – в их обязанности входило только одно, сделать так, что бы боль не проходила, ни когда. На это у них ушло меньше времени, чем на «ломку одиночеством», но мне так не казалось. Они постоянно зачем-то говорили, что не желают мне зла, не желают моей боли. Иногда, это – помогало. Потом я понял что мне, в общем-то, нет разницы – по какой такой причине они заставляют меня страдать. Тому, кто страдает, нет разницы – желает ли этого палач.

Хотя, позже, я, кажется, начал понимать. Мучимый бесконечной болью я возжелал лишь одного – что бы они пережили то же самое, не из зла или желания мести. Я не желал им пережить то, чего не переживал сам. Я лишь желал, что бы и они меня поняли. Это – ломка болью. Этому нет оправдания. Я помню, как слезы против воли катились по щекам, а в ответ на мольбы и просьбы я слышал лишь одно: что они этого на самом деле не хотят. Тогда я считал их просто лицемерными тварями, хотя, позже, вроде бы и здесь начал понимать – люди не всегда делают то, что им хочется. Однако, сие не умоляет их вины.

Злость и проклятья ни к чему не приводили, даже ненависть со временем угасла, звучит странно, но на самом деле – так и было. Ненависть пожирает очень много сил, а их у меня тогда и так не было. Ненависть, амбиции, злость – все это лишнее, все это не помогает.

Мое восприятие начало меняться, как я уже тогда предполагал – не в лучшую сторону. Но, менялось оно не от пережитой боли, а от бездействия других людей. Когда люди знают, что ты страдаешь, осознают, слышат твои крики и проклятья, смеют заверять тебя, что вовсе не хотят этого и ни чего не делают, что бы помочь. Вот это – на самом деле ломает психику. Тогда мне казалось, что я уже ни когда не поверю, в то, что мир на самом деле не такой, каким я привык его воспринимать, в то, что где-то есть нормальные люди. Нет ни каких людей, это просто очередная ложь.

Однажды «палачи» перестали появляться. Хотелось бы, конечно, верить, что все они издохли, но, думаю, что дело – все же не в этом. А, у меня появился собеседник – впервые, за все эти время, кого-то посадили в соседний каземат. Я столько времени мечтал – просто с кем-то поговорить, не думал, что это окажется так сложно. Годы, проведенные в тишине и отсутствие навыков общения, давали о себе знать. Мне хотелось поговорить с ним так о многом, но я совершенно не знал, что сказать.

Он то же не помнил, как оказался «здесь» и где это «здесь». Но, в отличие от меня у него сохранились кое какие воспоминания о жизни вовне. Благодаря которым он сумел сохранить то, что я давно утратил.

На самом деле, общались мы довольно мало. Я не хотел придаваться глупым иллюзиям, не желал вспоминать о боли или «ломке одиночеством», не смог поверить в то, что он такой же как и я, а не один из палачей, что в принципе, то же могло быть. В соседних казематах ни когда ни кого не было, с чего бы вдруг, они туда кого-то посадили? Это – какая-то, очередная, пытка, смысл которой мне пока просто не ясен. Не стоит рассчитывать, что мы вдруг, станем друзьями на всю жизнь. Здесь «вдруг» ни чего не происходит.

И, в общем, странно, что он – не такой, как я. Не ужели всего несколько воспоминаний о «другой» жизни, способны так сильно повлиять? Что даже пытки не сломили в нем волю к жизни? Не превратили его во что-то столь же бездушное, как и я. Но, у меня не было воспоминаний о жизни вне темницы. Все, что я помнил о своей жизни, находится здесь, в этом каземате, ни чего другого я ни когда не видел.

Примерно тут мне и стало понятно: либо это – какой-то дурацкий, слишком затянувшийся эксперимент. Либо они делают это специально: держат нас здесь, теперь я хотя бы знал, ладно, предполагал, что я не один такой. Стремятся вырастить кого-то? Хладнокровных монстров с какими-то определенными наборами характеристик? Кто здесь монстр еще вопрос и зачем и кому это нужно, то же не совсем понятно.

И, все же, в моей покореженной, мертвой душе, начали возрождаться прежние чувства. Этот парень, он ни когда не был абсолютно одинок, как я. У него всегда были собеседники. Он почти не пережил той же «ломки одиночеством», в его душе сохранилась надежда. И, я считал его куда счастливее, чем я сам. И, даже против воли начал задумываться – быть может, те «глупые иллюзии» испытывать их нормально для человека? Может, и я больше не буду один? Мы начали больше общаться.

Однажды он перестал отвечать, я не знаю почему. Погиб во время очередной пытки? В общем-то, с этим связанны самые паршивые минуты моей жизни, когда ты слышишь крики того, кому очень хотелось бы помочь, но нет возможности.

Сломался под гнетом ненависти? В этом месте это проще, чем кажется. Его перевели куда-то в другой каземат? Или его даже ни когда и не было? А, там просто сидел палач? Ведь я ни когда не исключал такой возможности. Они же там, видимо, считают, что мне недостаточно плохо.

Не знаю, сколько я просидел просто глядя в стену: день, неделю, больше? Я не хотел есть, не хотел пить, не хотел даже двигаться – все казалось лишенным всякого смысла. Зачем мне продолжать свое унылое существование, если в нем нет надежды когда-нибудь покинуть это место? Я слишком устал быть один, устал от постоянной боли, палачей и всего этого кошмара.