Кира Тигрис – Дневники Джинна (страница 47)
– Не выдержал разговора об отце, бедняга, – пояснил попугай, с тучи над Столбиными посыпались крупные капли, – интересно, до чего он добежит быстрее – до укрытия или до моря? Ведь всего одна капля на его коже, и он тут же обернется русалкой!
– О, ужас! – воскликнула я, разворачиваясь к Максу, – его нужно догнать и отнести зонтик! Эй, куда ты? Я еще не дала тебе зонт!
Но Макса уже и след простыл. Надеюсь, по дороге он не обогнал автомобиль старшего Барсых. А если о обогнал, то тот его не заметил.
Едва я вошла в дом, как меня сбил зеленый велосипед под управлением Тимки, кот Тихонтий трясся на шкафу, спасаясь от нового транспортного средства. Он ворчал что-то вроде «понаехали тут родственники пылесосов, приличным котам жить негде». Всегота зачем-то прибралась в моей комнате. Ладно! Главное, чтобы она сама помнила, что где лежит. Прежде никто никогда не гладил мою пижаму. Вечер и ужин выдались вполне нормальными, что уже стало для меня ненормально.
Я вышла из ванной, обернутая в полотенце, поправила кольцо на мизинце левой ноги, последний раз взглянула на себя в зеркало и тут же об этом пожалела.
– Здорово, что никто меня такой не видит, – пролепетала я, расправляя свои слипшиеся мокрые волосы, чары волшебного гребешка смыл шампунь, – жалкая курица!
Я вошла в свою комнату, не зажигая свет и, осторожно ступая по ковру, почти дошла до кровати. Но, вдруг, натолкнулась на что-то или, скорее, кого-то живого и твердого. Я закричала: в комнате был человек, от удара он покатился по полу, громко ругаясь.
– Алиса?! Что грохнулось? – услышала я встревоженный крик отца снизу, их спальня находилась прямо под моей комнатой, – эй, наверху! Подумайте о тех, кто внизу!
– Кто здесь? – громко спросила я, укутываясь в полотенце и скрещивая руки на груди, словно боясь, что из нее вот-вот вырвется сердце, – у меня нет денег!
– Санек! Это я! – раздался сдавленный голос Ника, – ты меня сильно треснула!
– Папа, все хорошо! – закричала я, как можно уверенней, однако, от волнения взяла на три ноты выше, чем нужно, – я поскользнулась… на коте!
– Давай поднимемся, Петрович, – донесся голос мамы, – просто, на всякий случай.
Внизу послышалась возня, зашаркали тапочки, хлопнула дверь. На лестнице послышались отчетливые шаги двух взрослых пар ног. Последний, кажется, тащил что-то тяжелое и длинное.
– Что ты тут делаешь? – спросила я, наставляя на Никиткин силуэт расческу, словно пистолет, – родители меня убьют! Прячься, давай!
– Это не я! – Ник нервно дернулся в сторону и сшиб ночник с тумбочки, – я просто взял в руки это дурацкий тапок, сожри его тролль! Чирока нашел его в кустах на школьном дворе!
– Быстро! Под кровать! – отчаянно зашептала я, пытаясь натянуть на ноги рубашку от пижамы, – и не выпускай Роки! Мама боится крыс!
Раздался глухой стук – видимо головы Ника о подкроватный хлам, затем его же вопли.
– Алиса? – послышался взволнованный голос отца с коридора, – кто там у тебя? Макс?
Безо всякого разрешения дверь тихонько отворилась, впуская сначала длинный металлический торшер от напольной лампы и вцепившиеся в него крепкие мужские руки. Затем вошел мой отец в своем стареньком банном халате. За ним послушно семенила мама, завернувшись с ног до головы, словно мумия, в простыню. Она стеснялась показаться в одной ночной рубашке даже перед взломщиками.
– Мне очень жаль, – промямлила я, пытаясь загородить собой Ника, – мы… я просто… сломала ноготь!
– Я думал, что шею! – нервно рассмеялся отец, опуская «оружие» и внимательно заглядывая во все углы комнаты, – столько грохота!
– Дочка, что с тобой? – в глазах мамы была мировая тревога, словно я, вдруг, покрылась перьями, – твоя пижама! Ты надела ее наизнанку!
«О, Горгулья! – выдохнула я, – мне повезло, что я вообще ее надела!»
Не обнаружив в моей комнате ничего подозрительного и компрометирующего, отец с грохотом закрыл окно, после чего родители ушли, пожелав в сотый раз спокойной ночи.
Что-то мягкое и мокрое бесшумно упало мне на голову, от испуга я чуть не закричала. Это было всего лишь мое маленькое светлое полотенце для рук, я резко задрала голову. На потолке прямо над дверью, словно человек-паук, сидел на корточках довольный Ник.
– Эй? – зашептала я, вешая полотенце на плечо, – как ты это сделал? Не грохнись! И не наследи там!
– Это все твои башмачки! – ответил он, медленно поднимаясь во весь рост и делая пару шагов к люстре, – антигравитационное покрытие третьего уровня!
Я молилась, чтобы он не упал, или из его кармана не вывалился Чирока. Совершив круг почета вокруг люстры, Ник попытался подпрыгнуть. Но как только последний клочок его подошвы оторвался от потолка, мальчишка звучно шлепнулся на пол. К сожалению, родители еще не так крепко спали, чтобы не возмущаться моим поведением. Но второй раз, к счастью, им стало лень подниматься. Я соврала что-то убедительное про скользкий пол.
Ник медленно встал на ноги, расправляя ушибленную спину. Он поправил лук на своем плече. В следующую секунду, переместившись с быстротой молнии, мальчишка уже стоял возле моего шкафа и пытался посмотреть, что внутри.
– Ник! Положи мой дневник и не лезь в тот ящик! – запротестовала я, – сейчас же!
С таким гостем я сильно рисковала проспать завтрашнее утро. Что ж, придется его встречать вместе с ним. Тут Никиткин взгляд неслучайно остановился на огромном листе бумаге с красочным акварельным рисунком, выполненным моим младшим братом как-то под Рождество. Там были мы вдвоем, красноносые и пучеглазые, на фоне покосившейся фиолетовой елки. Должно быть, рисунок в мою комнату вместо детской прилепила Всегота, дабы не напугать ребенка таким «художеством». Или еще хуже – решила, что это мое произведение.
– Это реслинг синего тролля с лешим? – хмыкнул Ник, подходя ближе, я же попятилась назад, – нет, точнее это… они целуются, синяя горилла и лысый гиббон! Что за Армагеддон на заднем плане?
– Это мы с Тимкой около елки, – я страдальчески закатила глаза, – просто акварель потекла, и сломался черный карандаш. И еще что-то.
– А-а! – Ник широко улыбнулся и попытался исправить ситуацию, – очень реалистично! Очень! Прям точь-в-точь!
– Спасибо! – соврала я, надеясь на обратное и пытаясь улыбнуться, – эм… не пора ли тебе домой? Дедушка волнуется, наверное.
– Верх гостеприимства! – тряхнул гость темной косматой шевелюрой, подозрительно прищуриваясь, – может, у тебя в шкафу сидит Макс? Или Тони?
– Ник, прекрати! – не сдавалась я, подходя на достаточное расстояние, чтобы можно было его хорошенько ударить, – пока что в моей комнате побывал только ты один!
– А ты ждешь кого-то еще? – улыбнулся Ник, явно впечатленный моей последней фразой, – тебе идут платья, рыжая! И полотенца!
– Знаю, – выдохнула я, не уверенная насчет последнего, – гораздо больше чем тебе!
Мальчишка нахмурился, придумывая более дерзкий ответ. Неожиданно он сделал шаг вперед, вероятно, чтобы снова сгрести меня в охапку, как в школе. Мне пришлось отступать.
– Понимаешь, Ник, – я тут же испортила всю «романтику», – дружба, она нужнее любви. Это, как крепкий корабль. И чем больше народу на палубе, тем веселее.
– Да… веселее, – кивнул он, кусая губы, вокруг которых постепенно исчезали ямочки.
Недавно гордый и дерзкий мальчишка теперь напоминал бездомного щенка, которого только что приручили. Он сидел на краю моей расправленной кровати, поджав ноги, в распахнутой окровавленной рубашке. В полумраке кораллы на его шее стали коричневыми. Среди них, у левого плеча откуда-то затесались пестрые крылья бабочки.
– А любовь, – умничала я, как ни странно, тоже кусая губы, – любовь это маленькая лодочка. Там всего пара мест. Она выдержит лишь двоих.
– Да! Но только на маленькой лодочке можно пережить сильный шторм, – грустно улыбнулся Ник, вставая с кровати, – уж поверь мне, морская соль в моей крови.
Он опустил голову, и мне ничего не оставалось, как нагло перевести тему.
– Ник, мне очень жаль, – я положила руку на его огненное плечо, – расскажи лучше, что у тебя со Столбиными? Какая еще такая тетя Лили?
– Ничего особого, – ответил он, подскакивая к окну, и тыкая пальцем, – до смерти отца мы жили вместе, вот в этом самом доме, только с другой стороны. Там есть вторая тропинка, дверь, и скворечник. Отец ни разу не ладил со своим старшим братом – Винни Столбиным. Родители всегда ставили его в пример: такой успешный, такой воспитанный, какой хороший. Ты просто тут новенькая и ничего не знаешь, – он тяжело вздохнул, снова отворачиваясь, – когда отца не стало, когда он последний раз ушел в море… В общем, в тот день они пообещали воспитывать меня, как родного сына. Честно! Были очень добры! Даже подарили мне первые кроссовки. На два размера больше. Ха! Они вышвырнули меня из дома, едва я подписал бумаги этому «Борзых». Но перед этим отобрали свои кроссовки. Странно, как я же раньше не замечал: они были как раз впору их булкоглоту Лелику!
Последнюю фразу он произнес сквозь зубы, упираясь лбом в стекло и круша пальцами мой будильник. Я тяжело вздохнула.
– Санек, ты… очень необычная, правда, – пролепетал он, краснея ярче, чем собственное коралловое ожерелье, пестрые крылья бабочки зашевелились, нагрудный карман с Чирокой свирепо засопел, – особенно в этом платье! То есть, я хотел сказать… ты, наверное, устала целый день бродить по моим мыслям. А я-то как устал! Сядешь со мной завтра в школе? Обещаешь? Обещай снова!