Кира Сорока – Не рань меня (страница 21)

Тогда зачем она отвечала на поцелуи? Зачем так в глаза смотрела? Зачем, чёрт возьми, обнадёживала?

Потому что что? Отказать не могла? Бред… Послала бы меня к черту, и всё.

И вот так почти весь день я веду беспрестанные беседы с самим собой…

Собрав спортивную сумку, иду вниз. Да-да, сегодня я тоже еду в «Арену». Мама что-то готовит на кухне, отца нет, он в поездке. Отношения у них натянутые.

Придвигаю барный стул ближе к кухонному островку, чтобы быть напротив матери. Она режет овощи, а по щекам текут слёзы.

— Ты плачешь? Мам, что случилось? — напрягаюсь я.

— Ничего. Это просто лук, — смахивает слёзы тыльной стороной ладони.

Ну да, просто лук. Конечно.

— Отец звонил? Как он?

— Не звонил, — тихо отвечает она, а по щеке ползёт очередная слеза.

— Мам, обнять тебя? Станет легче?

— Ну обними, — грустно улыбается.

Поднимаюсь, обхожу кухонный островок и заключаю маму в объятья. Она всхлипывает, уткнувшись носом мне в плечо.

— Хочешь поговорить?

Мама мотает головой и отстраняется. Вытирает лицо полотенцем, вновь берётся за лук. И говорит уже спокойно и даже безучастно:

— В холодильнике — остатки твоей гречки. Есть мясо. Погреть?

— Да я сам.

Грею свой ранний ужин. На часах только пять, на тренировку мне к семи. Молча ем, наблюдая за мамой. На контакт она больше не идёт. Вообще не хочет обсуждать со мной проблему с отцом.

А мои проблемы она готова обсуждать?

— Мам, у меня есть к тебе вопрос. Личный.

Поворачивается ко мне, откладывает нож.

— Так… Что-то случилось?

— Можно и так сказать, — продолжаю серьёзным тоном. — Кажется, я безответно влюбился.

На её лице появляется облегчение.

— Такого просто быть не может, Макар, — улыбается она. — Ну как можно тебя не любить?

— Это очень субъективный взгляд, мам. Давай ты будешь говорить не как моя мама, а как человек со стороны.

— Хорошо. Я попробую. Допустим, девушка и правда не ответила на твои чувства. А значит, это не совсем любовь. Назовём это влюблённостью. Твоей влюблённостью. Она бывает очень яркой, сильной, но, увы, быстро проходит. Особенно, если объект влюблённости не подпитывает твой интерес взаимностью. В общем, скоро это пройдёт.

— А если нет?

— Если нет, то придётся добиваться её, сынок. Что же ещё с этим делать? Только стремиться к взаимности. А кто она, Макар?

— Я не хочу называть имён. Во всяком случае, пока.

— Значит, я её знаю?

— Знаешь.

— Пфф! Теперь буду мучиться в догадках. Не жалко тебе меня, да? — грозит пальчиком мама.

— Жалко, очень жалко. Но я ничего больше не скажу, — дразню её.

В ответ в меня летит кусочек моркови. Кидаю в маму ломтиком огурца. Она сдувает со лба чёлку, в её глазах вспыхивает почти детский азарт, и мы начинаем обстрел едой. В ход идёт даже моя гречка. Я запускаю её прямо с ложки.

Отец бы начал бубнить о том, какой хаос мы тут устроили. Возможно, высказал бы маме, что она ведёт себя слишком легкомысленно. Но даже в такие моменты его глаза всё равно излучали бы любовь к ней. Даже поклонение.

Как же он мог так с ней поступить?

Вместе отмываем кухню после нашей перестрелки. Я уже опаздываю на тренировку. Мама провожает меня до машины и, когда сажусь за руль, просит опустить стекло.

Опускаю.

— Я тоже спрошу у тебя кое-что личное, — робко начинает она. — И ты тоже должен оценить ситуацию не как мой сын, а как человек со стороны.

— Давай.

— Ты ведь знаешь, что сделал твой отец? — её голос просаживается до болезненного хрипа.

Я утвердительно моргаю, не в силах ответить словами.

Мама продолжает:

— Да, прошло уже пять лет, но это ничего не меняет. Я долго думала… Да я постоянно думаю об этом! И даже пытаюсь простить Андрея. Что скажешь, Макар? Могу я его простить? Какой бы совет мне дал человек со стороны?

Мой ответ был бы «нет», будь я человеком, не имеющим никакого отношения к ним. Нет, прощать такое нельзя.

Но как я могу сказать маме подобное?

Тяжело сглатываю, виновато глядя ей в глаза.

— Понятно, — глухо произносит она. — Можешь не отвечать, я поняла.

— Нет, мам… Я не… Я же ничего не говорил, — растерянно мямлю. — Дай мне немного времени подумать, хорошо? Я не могу так сразу.

— Ну ладно, думай.

Она отступает от машины. В её глазах уже померк тот живой огонь, который горел во время нашей перестрелки. Мама вновь как будто опустела изнутри.

— Побегу. У меня там на плите… Кое-что на плите, — невнятно бормочет она и уходит в дом.

На плите у неё ничего нет…

Тяжело вздохнув, прижимаюсь лбом к рулю. Тяжко-то как… А хочется лёгкости. Чтобы родители разобрались и безболезненно решили все проблемы. Чтобы Катя была в моей жизни…

Я так много от неё хочу. Всю её хочу!

Прошло три дня, а моя влюблённость не проходит, а только растёт. Как болезнь какая-то, ей богу…

В полном раздрае еду в «Арену». Сегодня у меня только спортзал. Тренер наблюдает за мной вполглаза, болтая с коллегами. Я пыхчу на беговой. Вроде как мне можно пока не бегать, но я бегу. Потому что хочется наладить в своей жизни хоть что-то. У родителей мрак, с Катей хрен поймёшь что, поэтому восстанавливаем колено. Нужно возвращаться в футбол, думать о своей карьере.

Увеличиваю скорость, в ушах долбит жёсткий реп. Сейчас я не ощущаю своё колено чем-то инородным, чувствую его почти полноценной частью организма. Вроде бы я даже могу подчинить себе эту чёртову хромоту…

Сбившись с ритма, хватаюсь за поручни, почти клюнув носом в дорожку.

— Макар, ты как? — подрывается ко мне Виктор Иванович.

Вырубает дорожку, помогает спуститься с неё. Пытаюсь отдышаться.

— Нормально… Всё нормально. Переоценил свои возможности.

— Ты их, наоборот, недооцениваешь, — заявляет тренер. — У тебя какой-то тумблер в башке. Бежишь нормально, не хромаешь, а потом бац! — тумблер переключился, и нога снова не твоя. Я прав?

Вообще-то, прав, но…