Кира Резник – Свидетель (страница 25)

Стрижев сделал шаг.

- Не трогать до фиксации.

- Так фиксируйте, - сказал Суханов. - Вы же уполномоченное лицо.

В первый раз за вечер Стрижеву пришлось сделать то, что было нужно не ему. Он кивнул старшему сотруднику. Тот достал телефон, навёл камеру. Экран показал предупреждение: «не удалось сохранить файл». Память заполнена.

Молодой сотрудник тихо сказал:

- У меня есть место.

Старший посмотрел на него так, будто тот сказал лишнее. Но было поздно. В маленькой квартире свидетеля снова прозвучала простая человеческая готовность сделать то, что процедура потом может не принять.

- Снимайте, - сказал Паша.

Стрижев не возразил.

Коробку открыли при всех. Внутри лежали школьные фотографии Егора, справки из диспансера, старые квитанции, обрывок газеты с заметкой о пожаре и маленький чёрный диктофон, обмотанный резинкой. Старый, дешёвый, с облезлой кнопкой записи. Такой не синхронизировался с облаком, не просил обновить систему, не зависел от VPN и не притворялся умнее человека.

Надя почувствовала почти нежность к этой убогой пластмассе.

- Не включать, - сказал Стрижев.

- Конечно, - ответила она. - Пусть сначала пригодность определят.

Паша забрал диктофон в пакет. Стрижев смотрел на него слишком ровно.

Внизу опять хлопнула дверь. Кто-то крикнул из двора, что технический выход ведёт к соседнему корпусу и дальше к арке. Камера над аркой работала, но только онлайн. Архив не писался третий день. Провайдер обещал восстановить.

Молодой сотрудник сказал это тихо, почти виновато.

Стрижев кивнул:

- Значит, будем работать с тем, что есть.

Надя посмотрела на него.

- Вы это всегда говорите, когда заранее знаете, чего не будет?

Он не ответил.

На телефоне Паши наконец освободилась память. Диктофон ожил, но запись с лестничной площадки уже не вернуть. Паша смотрел на красную точку на экране, потом на старый диктофон в пакете, потом на пустой балкон.

- Она оставила его не нам, - сказал он.

- Нет, - ответила Надя. - Она оставила тому, кто ещё мог не загрузиться.

Стрижев вышел на площадку. Его сухие ботинки не оставили следов.

В квартире Натальи Шиловой связь появилась на одну полоску и тут же снова исчезла.

11. Непригодна

Рите позвонили не с рабочего номера. Это сразу было плохо. Рабочие номера в плохих делах хотя бы сохраняли видимость порядка: фамилия на экране, должность, кабинет, старый внутренний код, который ещё можно было потом вытащить из детализации и приложить к жалобе, к объяснению, к чьей-нибудь будущей служебной могиле. Неизвестный номер был другим жанром. Он не оставлял лица.

Она сидела в маленьком коридоре между секционной и комнатой для персонала, хотя официально уже не должна была там сидеть. Допуск приостановили. Двери для неё не закрыли физически, потому что никто не хотел выглядеть идиотом и выгонять судебного медика из морга среди ночи. Но пропуск на турникете мигнул красным, электронный журнал показал «ограничение доступа», охранник Вадик сделал лицо человека, который сейчас умрёт от стыда, и Рита прошла через боковую дверь, где замок держался на честном слове и старом уважении к людям, которые вытаскивали тела, когда электронные журналы ещё не умели врать красиво.

Вадик сказал ей вслед:

- Рита Викторовна, я вас не видел.

- Вадик, если меня сейчас кто-нибудь видел, это уже не ты, это камеры. Расслабься.

- Они сегодня тупят.

- Все сегодня тупят.

Она хотела добавить что-то привычно грязное, но не стала. Голова болела так, будто внутрь черепа налили формалин и забыли подписать ёмкость. На столике рядом лежала распечатка приказа о временном ограничении допуска. Не отстранение. Не запрет. Не обвинение. «До уточнения обстоятельств влияния эксперта Корнеевой Р. В. на свидетельскую цепочку по материалам 18-47/С». Слова были такими аккуратными, что хотелось плюнуть на них кровью.

Свидетельская цепочка. Эксперт как влияние. Рита перечитала три раза и на четвёртый поняла, что её не убирают от тела. Её переводят из человека, который смотрит на тело, в человека, которого будут смотреть.

Телефон снова завибрировал. Неизвестный номер.

- Корнеева.

Сначала был шум. Не городской, не уличный. Плотный цифровой треск, как будто кто-то мял пакет рядом с микрофоном. Потом женский голос сказал:

- Вы тогда подписали.

Рита закрыла глаза.

- Кто это?

- Вы тогда подписали, что маркировка восстановлена по сопроводительным данным.

- Кто говорит?

- Он был не один.

- Кто?

- Рыбин.

Связь щёлкнула. Голос провалился. На экране появилась надпись: «вызов завершён». Номер исчез из списка не сразу, будто телефон сам не мог решить, был разговор или нет. Рита открыла журнал звонков. Последний вызов показался пустой строкой без номера и времени. Потом время появилось: 00:38. Потом исчезло. Потом телефон предложил отправить отчёт об ошибке.

- Отчёт ты мне отправь в гроб, - сказала Рита.

В комнате для персонала пахло дешёвым кофе, хлоркой и мокрым пластиком бахил. На подоконнике стояла кружка Агеева. Рита посмотрела на неё с такой силой, что кружка должна была треснуть из профессиональной солидарности. Не треснула. Плохая вещь.

Она открыла папку, которую успела снять на телефон до ограничения доступа. Снимки грузились локально, но часть была размазана. Когда Агеев зашёл, Рита снимала быстро: первый лист, второй, сопроводительный, отметка о поступлении, бирка, копия старого уточнения. На одном кадре её собственная подпись расплылась от движения, но всё равно была узнаваема. Рита знала свои подписи лучше, чем некоторые люди знали собственные лица. Эта была настоящая. Старая. Нервная, но её.

«Маркировка биологического материала восстановлена по сопроводительным данным. Признаков нарушения целостности упаковки на момент приёма не выявлено».

Она помнила такие формулировки. Их подписывали, когда привозили образцы с кривыми наклейками, мокрыми пакетами, плохо заполненными направлениями, чужой усталостью и вечным «ну вы же понимаете, ночь, отдел, завал». Иногда это была обычная халтура. Иногда - способ спасти материал от полного процессуального мусора. Эксперт не всегда жил в стерильном мире. Эксперт часто стоял по щиколотку в грязи и решал, есть ли ещё шанс вытащить из неё факт.

Но этот лист был вложен теперь в дело так, будто Рита подтвердила личность. Не упаковку. Не целостность. Не момент приёма. Личность.

Вот где было самое мерзкое. Не ложь поверх её подписи. Ложь вокруг неё.

Рита открыла старую память, как вскрывают карман в одежде мёртвого. Восемнадцатый. Август. Жара, от которой в коридорах морга пахло не смертью, а кислой мокрой тканью. Две смены подряд. Молодой парень в пакете, доставленный после пожара, вещи отдельно, биоматериал отдельно, район давит, потому что «надо быстро, там свидетельская история, безопасность». Тогда она ещё работала с другим заведующим, старый Кузьмин орал на всех, но подписывал чужую халтуру быстрее, чем читал. Она помнила, что ругалась. Помнила мокрый край пакета. Помнила, что сказала: «Я вам не прачечная для грязных направлений». Помнила чьи-то руки на столе. Мужские. С кольцом.

Рита резко открыла глаза.

Кольцо.

Она не видела лица. Тогда всё было измотанно, быстро, с запахом гари. Но кольцо помнила. Плоское, служебно-скучное, на правой руке. Человек не трогал документы. Он только держал папку, пока другой сотрудник говорил. Это было неправильно. Люди с такими руками обычно не держали папки за других. Они держали ситуацию.

Она набрала Надю. Вызов пошёл, застрял, сбросился. Набрала снова. Сеть показала две полоски, потом букву, потом ничего. Рита сунула телефон в карман и пошла к старому стационарному аппарату у поста. Он был серый, жирный от пальцев и прекрасный в своей тупости.

В коридоре её встретил Агеев.

Он выглядел уставшим. Это раздражало. Уставшие люди часто считают, что усталость делает их менее виноватыми.

- Корнеева, вы не имеете права находиться в рабочей зоне.

- А ты не имеешь права носить эту физиономию без лицензии, но мы оба терпим.

- Рита Викторовна.