Кира Резник – Свидетель (страница 11)

- Какие телефоны? - спросила Надя.

- Один Рыбина с Кондратьевского. Лазарев успел продавить первичный осмотр при их криминалисте и снял копию до того, как район начал изображать санитарную тревогу. Второй - не телефон, а музей боли. Старый аппарат из материалов восемнадцатого года. Не сам исходник, конечно. Выгрузка. Но там есть хвосты по Горячеву.

- Паша где?

- На месте. Пишет объяснение, почему он не дал районным сделать всё быстро и плохо. Они, разумеется, пишут, что он мешал им делать всё быстро и хорошо.

Морозов сел, открыл ноутбук, подключил внешний накопитель. Интернет в конторе был. Потом перестал быть. Потом снова появился, но так скромно, будто зашёл извиниться и уйти.

- Красота, - сказал Морозов. - У нас сегодня цифровая криминалистика в жанре «угадай пакет по запаху».

Надя положила перед ним свой телефон.

- Запись подъезда. Локально. Без синхронизации.

- Уже люблю. Локально - это новое святое. Раньше люди всё пихали в облака, как покойников в общую яму, а теперь внезапно выяснилось, что собственная память иногда надёжнее сервиса с красивым логотипом.

- Что с видео Горячева?

- Сейчас.

Он работал быстро, но без показной магии. Не щёлкал клавишами как пианист на съёмке для бедных. Проверял, ждал, матерился, снова проверял. На экране появлялись папки, журналы, серые строки служебных данных. Несколько раз ноутбук пытался обновить что-то сам, и Морозов говорил ему такие слова, после которых техника, казалось, действительно стыдилась.

- Видео есть, - сказал он наконец. - Не одно. Три попытки записи и отправки. Первая - короткая, двенадцать секунд, ушла частично. Вторая - сорок девять секунд, локально целая, в чате серый прямоугольник. Третья - битая, но звук отдельно живой.

- Почему у него воспроизводилось только до слова «кровь»?

- Потому что приложение пыталось подгрузить потоковую копию, а не локальный файл. Локальный файл у него был, но чат открывал превью, которое развалилось. Человек видит серый прямоугольник и думает: всё пропало. На самом деле всё не пропало. Просто интерфейс сделал из него идиота.

- Преступники это знали?

Морозов поднял глаза.

- Они знали, что он так подумает. Это хуже. Не надо ломать сейф, если человек сам уверен, что ключа нет.

Он включил видео. На экране появился тот же двор, который Надя видела у Горячева на телефоне: жёлтый свет, край машины, рука в перчатке. Изображение дёргалось, звук отставал. Мужской голос говорил торопливо, но достаточно чётко:

«Я, Сергей Алексеевич Горячев, проходил свидетелем по делу восемнадцать-сорок семь... официально погиб двадцать третьего августа две тысячи восемнадцатого года. Тело было не моё. Вещи были мои. Кровь была...»

Видео замерло.

Морозов отдельно открыл звуковую дорожку. На ней голос продолжил, с хрипом, будто человек записывал слишком близко к микрофону:

«...кровь была не моя. Кровь взяли у второго. Он уже был мёртвый. Его звали Матвей. Настоящий Матвей. Я тогда не знал фамилии, потом узнал. Рыбин. Они сделали из него меня, а из меня - его. Мне сказали, это не подмена. Это безопасность свидетеля».

В комнате стало тихо. За окном коротко просигналила машина, кто-то снизу крикнул курьеру, что тот опять перепутал подъезд. Обычная жизнь, которой было всё равно, что на экране человек объясняет собственную смерть.

Надя подошла ближе.

- Дальше.

Морозов включил.

«Стриж сказал, человек видел - это ничего. Пригоден - вот что важно. Если пригоден, будет жить. Если не пригоден, будет доказывать из пакета. Я подписал. Я всё подписал. Там была женщина-эксперт. Не рядом. В бумагах. Подпись была на образце. Мне сказали, эксперт подтвердила, значит, рот закрой...»

Звук пошёл волной, провалился, потом вернулся.

«...теперь они хотят, чтобы я сказал, что Корнеева знала. Что Климова давила. Что Лазарев прикрывал. Я не хороший человек. Я не свидетель защиты. Я просто не хочу второй раз умирать по их расписанию».

Файл закончился на обрыве. Не драматично. Без финальной фразы. Просто звук прекратился, как связь в плохом районе.

Морозов откинулся на стуле.

- Вот теперь у нас хотя бы есть не только мёртвый, но и голос мёртвого, который умер позже собственной смерти. Поздравляю, рабочий день вышел из берегов.

Надя молчала. Она думала не о Горячеве. О Рите. О том, как одна её старая настоящая подпись стояла теперь между телом, бумагой и чужим голосом. О том, что поверить Рите было легко, а проверить её - необходимо. Лёгкое в таких делах всегда стоило слишком дорого.

- Откуда ему пришло сообщение про меня? - спросила она.

- Которое «Климова уже рядом»?

- Да.

Морозов открыл журнал уведомлений телефона Горячева. Несколько строк были пустыми, часть номеров скрыта сервисной маской. Он выделил одну.

- Не обычный мессенджер. Служебная рассылка через шлюз. Не официальный в смысле «доступ открыт всем честным сотрудникам», а такой, знаешь, полуведомственный канал, которым пользуются для уведомлений, повесток, статусов, всякого мусора. Криво прикручен, плохо контролируется, зато с красивой табличкой «доверенный отправитель».

- Можно понять, кто отправил?

- Можно понять, что отправили из контура, который имеет доступ к районной базе вызовов и к списку понятых. Конкретный пользователь спрятан за общей учёткой. Общая учётка, разумеется, не должна существовать.

- Но существует.

- В этой стране общая учётка - это не нарушение, а форма брака.

Он увеличил строку.

- Время отправки странное. Сообщение создано за одиннадцать минут до твоего входа во двор у «Балтийской», а доставлено, когда ты уже стояла рядом. То есть они не просто увидели тебя камерой. Они заранее знали, что ты туда поедешь.

- Маршрут?

- Частично. Твой телефон не вёл себя как дурак, но приложение такси, базовые станции, камера у метро, плюс кто-то видел тебя глазами. Дешёвый суп из всего. Никакого гениального авторского доступа. Просто город дырявый, люди болтливые, базы текут, связь хромает. Они не предсказывают. Они ловят задержку.

- Задержку?

- Да. Вот смотри. Твой вызов Паше прошёл с потерей пакетов, сообщение Рите ушло поздно, фото двери загрузилось и пропало. У Горячева видео висело. У понятой сообщение, скорее всего, тоже пришло не тогда, когда отправили. В нормальной среде это мусор. В такой среде это инструмент. Человек получает угрозу не до события и не после, а в самой точке страха. Ему кажется, что его видят прямо сейчас.

Надя вспомнила лицо Горячева, когда на экране вспыхнуло «Климова уже рядом». Он не просто испугался. Он поверил, что пространство уже принадлежит им. Не телефон. Воздух.

- Что по двум Рыбиным?

Морозов открыл другую таблицу. Лицо у него стало ещё неприятнее.

- Тут лучше сесть.

- Говори.

- У нас два Матвея Сергеевича Рыбина. Один официальный, с документами, выданными два года назад, без постоянной регистрации, временная на Кондратьевском. Это Горячев после смерти. Второй - настоящий Матвей Рыбин, который должен был умереть в восемнадцатом, если верить кускам старого дела. Но по нынешней базе он внезапно жив до сегодняшнего утра и поступает к Рите с Лиговского.

- То есть настоящий Матвей не умер в восемнадцатом?

- По одной базе умер. По другой - не умер. По третьей - умер, но запись исправлена ручной корректировкой без основания. По четвёртой он вообще не должен был иметь полиса после девятнадцатого года, но получил обслуживание в двух местах. Если коротко: его не столько оживили, сколько не дали умереть там, где это было неудобно.

- Для чего?

- Чтобы один и тот же человек мог быть телом, документом и запасной личностью в разных делах. Не одновременно на бумаге для суда, конечно. Там всё будет приличнее. Но в черновой ведомственной грязи - да.

- Свидетельский резерв, - сказала Надя.

Морозов посмотрел на неё.

- Ты это откуда взяла?

- Пока ниоткуда.

Он повернул ноутбук. На экране была старая служебная заметка из выгрузки восемнадцатого года. Всего несколько строк, без шапки, без подписи. В конце стояла пометка:

«С-резерв. Пригодность: управл. Через зависимость/регистрацию/материал».