Кира Резник – Объект наблюдения (страница 12)

Он сел напротив Морозова и жестом велел продолжать. За дверью уже шумели люди: не громко, но слышно, как по коридору прошли двое, как кто-то спросил, почему сектор закрыт, как дежурный ответил «проверка», и это слово успокоило всех лучше правды. Проверка могла объяснить что угодно. Проверка была российской формой стихийного бедствия: при ней люди сами закрывали двери, не задавали вопросов и надеялись, что их фамилии не окажется в списке.

Морозов выгрузил образ памяти принтера, отдельно сохранил журнал, отдельно очередь, отдельно временные файлы. Потом поднял служебную карточку ks-2012-rest, и там, как часто бывало с грязными вещами, всё оказалось почти пусто. Создана в две тысячи двенадцатом, владелец неизвестен, права локального восстановления, последнее обращение - тринадцать минут назад. Последнее обращение до этого - ночь, когда оформили маршрут Паши к Наде. До этого - день технической смерти в медкарте. До этого - пустота.

- Три точки, - сказал Морозов. - Медицинская смерть, маршрут Лазарева, сегодняшняя печать. Одна сервисная роль. Не главный мозг, скорее дверной звонок. Знает, что кто-то пришёл, и сообщает хозяину.

- Хозяину? - спросила Надя.

- Или хозяевам. Или другому дохлому модулю, который считает себя хозяином, потому что ему забыли объяснить, что он умер вместе с постановлением о закупке. Я пока не готов жениться на версии.

Паша стоял у стены. После слова «маршрут» он чуть опустил глаза, но не отступил. Надя заметила это боковым зрением и почти сразу заставила себя вернуться к экрану. Хорошо. Не хороший, не плохой, не свой, не чужой. Источник. Участник. Живой человек в схеме, которую надо было разобрать, не сдирая с него кожу лишними проверками.

Рита тем временем снова взяла фотографии КТ-17. Она не вмешивалась в цифровую часть, и это было обманчиво: когда Рита молчала, она обычно либо ненавидела всех, либо думала. Сейчас, судя по лицу, успевала оба процесса.

- Морозов, у тебя есть хороший снимок брелока? Не тот мутный из протокола, а с максимальным увеличением.

- Хороший у нас сегодня только уровень безнадёжности. Но сейчас.

Он вывел изображение. Маленькая металлическая пластина, облезлый край, «Северная трасса», номер тестового профиля. Рита поднесла фотографию ближе к экрану, потом повернула свой телефон, где уже был снимок женщины из видеозаписи в «Северной трассе», той самой в сером пальто, маске и перчатках. На миг эти два изображения оказались рядом: мёртвая женщина на каталке, живая женщина у стойки, предмет из старого комплекта и отказ выдачи носителя Ершова.

- Что? - спросил Суханов.

- Пока ничего, - сказала Рита.

- Рита.

- Я сказала «пока», а не «оставьте меня в покое, старые мужчины с удостоверениями». Мне нужно нормальное лицо. У мёртвой есть лицо, но плохой ракурс. У живой лица нет, маска. Нужны отражения. Стекло, металл, лифт, дверная ручка, что угодно. Не для суда. Для того чтобы я перестала думать неприятное.

Надя посмотрела на экран. На видеозаписи женщина у стойки действительно стояла перед стеклянной перегородкой, и в дальнем левом углу, возле автомата с водой, отражалась часть лица, не маска даже, а кожа у виска, линия глаза, кусок щеки. Ничего, что можно было бы предъявить человеку, который хочет спать спокойно. Достаточно, чтобы Рита перестала.

- Сравнить с КТ-17? - спросила Надя.

Рита не ответила сразу.

- Сначала найти имя КТ-17. Мёртвые без имени слишком удобны для живых. А мне сегодня удобства не нравятся.

Морозов открыл список вложений контрольного комплекта. Среди фотографий, протоколов и стёкол был один файл, который раньше выглядел служебным мусором: scan_label_old. Он увеличил изображение. Это был край старой наклейки с предметного стекла, поверх которой позже наклеили новую, уже с кодом КТ-17. Под верхним слоем просвечивали буквы. Рита наклонилась так близко, что Суханов буркнул про зрение, получил взгляд, способный остановить не только зрение, но и кровообращение, и замолчал.

- Не полностью, - сказала она. - Но фамилия заканчивается на «-рина». Имя, кажется, Марина. Отчество Сергеевна или Семёновна. И вот здесь номер истории болезни. Старый. Не ведомственный. Городской.

- Поднимем, - сказал Суханов.

- Официально долго, - сказал Морозов. - Неофициально быстро и с перспективой получить от Риты вскрытие без наркоза.

- Быстро, - сказала Рита. - Наркоз потом обсудим.

Морозов начал искать по номеру истории, осторожно, через кэши, справочники, старые выгрузки страховых записей, не ломая ничего, что потом нельзя будет объяснить как служебную необходимость. Надя смотрела не на экран, а на бумажный конверт с листом из принтера. Третий сценарий принят к проверке. Им оставили маленькую щель: совместная проверка маршрута без эмоционального решения. Они вошли в неё, и система сразу отметила вход. Но отметка была не только ловушкой. Это был отпечаток пальца на стекле.

Через десять минут Морозов нашёл городскую запись. Не полную, потому что старые базы давно мигрировали, рассыпались, латались и обрастали новыми ошибками, но достаточно живую, чтобы дать мёртвой женщине имя.

- Марина Зорина, - сказал он. - Сергеевна. Год рождения близкий к Надиному. Смерть зарегистрирована в две тысячи двенадцатом. Причина - травма, несчастный случай, тело опознано по направлению и цифровой сверке. Родственников не указано. Место последнего обслуживания... вот интересно. Договор добровольного медстрахования через подрядчика «Северная трасса». Тогда они ещё назывались «СТ-Консалт». Работа с качеством данных, биометрическая верификация, медицинские профили для закрытых организаций. Как мило. Они давно торговали телами, просто называли это качеством данных.

- Марина Зорина, - повторил Паша.

Надя услышала в его голосе не узнавание, а попытку понять, почему имя задело. Потом поняла сама: Зорина стояла в одном из старых списков по делу Белова, не как фигурант, не как жертва, а как технический свидетель, сотрудница подрядчика, который давал заключение по видео. Тогда она не пришла на допрос. Тогда всем сказали, что женщина умерла за месяц до вызова, а её подпись в акте оставалась действительной, потому что акт был подготовлен раньше. Надя помнила этот маленький грязный узел, потому что из-за него одна версия тогда не прошла. Помнила, но не достала из головы сразу. Слишком много лет, слишком много мёртвых женщин, слишком много подписей, которые продолжали работать после смерти.

- Она была в деле Белова, - сказала Надя.

Суханов резко поднял голову.

- Технический свидетель? Видео с подъезда?

- Да. Мы тогда не смогли её допросить.

- Потому что она умерла.

- Потому что нам сказали, что она умерла.

Эта разница легла на стол тяжелее листа из принтера. Если Зорина была КТ-17, если её тело или её смерть использовали как запасной носитель для Нади, если она же стояла где-то на старом краю дела Белова, значит, Архив не появился после всех их расследований. Он уже тогда лежал под ними, как кабель под полом, и они ходили по нему, жаловались на скрип паркета и думали, что дом просто старый.

Рита закрыла файл с фотографией и сказала очень тихо:

- Поднимайте всё по Зориной. И не только цифровое. Бумагу. Морг. Выдачу тела. Похоронное. Кто подписал. Кто видел. Где лежала. Если она правда умерла, у смерти должны быть скучные следы. Если скучных следов нет, значит, она умерла красиво только в системе.

Суханов уже набирал номер. Морозов сохранял выгрузку. Паша стоял у стены и смотрел на имя, которое связало старое дело Нади, его маршрут, контрольное тело и женщину из «Северной трассы» в один слишком аккуратный узел.

А принтер, наконец замолчавший, стоял у стены так невинно, будто никогда в жизни не печатал ничего страшнее заявления на отпуск.

Глава 8. Голос не тот

Кулешову привезли через час, и всю дорогу она, судя по словам оперативника, объясняла ему, что автомобили ведомственного парка разрушают позвоночник быстрее, чем возраст, глупость и государственные реформы вместе взятые. В сектор цифровой безопасности она вошла в пальто, которое не собиралась снимать, с сумкой, прижатой к боку, и с выражением маленькой старой женщины, уже давно понявшей, что мир окончательно испортился, но всё ещё готовой заставить его правильно заполнять журналы. Увидев закрытый сектор, перчатки Риты, пакеты на столах, Пашу без удостоверения и Суханова с таким лицом, будто ему снова кто-то подделал голос, Валентина Семёновна не удивилась.

- Ну что, - сказала она. - Нашли, что голос был не ваш?

Суханов посмотрел на неё тяжело.

- Почему вы так решили?

- Потому что я не дура, Алексей Николаевич. Я старая, это другое. Старым людям иногда просто лень доказывать молодым, что они ещё видят, как их обманывают.

Морозов почти уважительно отодвинул ей стул. Кулешова села, положила сумку на колени и достала оттуда ту самую тетрадь в клетку, уже упакованную в файл, но, видимо, недостаточно, потому что поверх файла был надет ещё один пакетик из-под лекарств. Рита посмотрела на это сооружение с профессиональным страданием.

- Валентина Семёновна, вы сейчас храните потенциальное доказательство в упаковке от антацида.

- Зато сухо. А у вас тут техника умная, глядишь, ещё обидится на кислотность.

Морозов тихо сказал:

- Я за неё.

Надя впервые за долгое время почти улыбнулась и тут же поймала себя на этом, как на лишнем жесте. Система могла учитывать даже малое облегчение, но не улыбаться вообще было бы тоже слишком удобным поведением для объекта наблюдения. Человек, который всё время запрещает себе быть человеком, становится предсказуем не хуже того, кто всё время бросается к людям. Надя оставила улыбку на полсекунды и убрала сама, без вины.