Кира Резник – Объект наблюдения (страница 13)

Запись звонка Кулешовой формально отсутствовала. Внутренние линии хранили только технический журнал, не содержание, если звонок не попадал в дежурный контур. Но Кулешова, как выяснилось, много лет вела свою маленькую войну против исчезновения смысла: записывала в тетрадь не только дату, время и номер, но и короткие фразы, которые ей казались странными. «Суханов? голос не тот». «Лазарев - к Климовой». «Якорь не информировать». «Согласовано. Срочно. Не обсуждать». На полях стоял вопросительный знак, жирный, продавленный ручкой так, что бумага почти порвалась.

- Что именно было не так с голосом? - спросила Надя.

Кулешова пожала плечом.

- Слова ваши. Интонация почти ваша. А человек не ваш.

- Это как?

- А вот так. Вы, Алексей Николаевич, когда врёте по службе, делаете паузу перед фамилией. Не потому что совесть, не надейтесь. Просто ищете, как человека потом не угробить окончательно. А тот голос фамилию Лазарева сказал ровно. Как номер бумаги. И ещё дыхания не было.

Морозов поднял глаза от ноутбука.

- Вот за дыхание спасибо. Дыхание у синтетики часто дохнет раньше морали.

- Морозов, - сказал Суханов.

- Молчу. Просто пожилая бумажная цивилизация опять спасает цифровую.

Чтобы найти голос, пришлось идти не туда, где его подделали, а туда, где его могли собрать. Это было неприятнее. Архивы служебных совещаний, старые записи допросов, оперативные планёрки, телефонные подтверждения, видео с камер, где Суханов давал распоряжения, матерился, отчитывал подчинённых, просил кофе, ругался с начальством и один раз, как обнаружил Морозов с мерзкой радостью, поздравлял кого-то с юбилеем настолько кислым голосом, что юбилей, вероятно, сам написал явку с повинной. Материала было много. Слишком много для любого человека, который много лет работал в системе и не думал, что его голос тоже когда-нибудь станет вещественным доказательством против него самого.

- Чтобы собрать похожую модель, не нужно чудо, - сказал Морозов. - Нужно достаточно чистых фрагментов, повторяемые интонации, служебные формулы и среда, где люди привыкают верить голосу раньше смысла. Особенно если звонок идёт по внутренней линии и говорит начальственным тоном «срочно». У нас половина страны на этом тоне построена.

- Сможешь доказать подделку? - спросил Суханов.

- Для себя - да. Для суда - будем страдать. Синтетический голос можно проверить по микропаузам, дыханию, спектру, артефактам склейки, но если запись не сохранилась, а есть только показания Кулешовой, нам нужно найти исходник или хвост генерации. Пока у нас не доказательство, а старая женщина с хорошим слухом.

Кулешова фыркнула.

- Молодой человек, старая женщина с хорошим слухом пережила трёх начальников, две реформы и одного зама, который думал, что если говорит тихо, то он умный. Вы свой хвост ищите, а я пока чай попрошу.

Рита встала и молча налила ей чай из кулера, потому что даже Рита, которая обычно относилась к живым как к шумным родственникам трупов, понимала: Кулешова сегодня была не свидетелем из прошлого, а частью сопротивления. Бумажного, ворчливого, с антацидом в сумке, но сопротивления.

Пока Кулешова пила чай, Морозов поднял журнал обращений к аудиоархиву. Сначала всё выглядело так же уныло, как любая внутренняя система, созданная людьми, которые считают, что кнопка «выгрузить» является роскошью. Потом нашёлся запрос. Не прямой, не красивый, не с подписью злодея, а маленький технический вызов из подсистемы обучения речи, существование которой Морозов встретил выражением лица, как будто его лично только что предали все чайники с беспроводным управлением.

- У нас есть модуль транскрибации служебных записей, - сказал он. - Формально для протоколов. Распознавание речи, поиск по аудио, автоматическая расшифровка. Нормальная вещь, если её не давать людям, которые всё превращают в нож. В две тысячи двадцать третьем к нему добавили экспериментальный контур «качество дикторских профилей». Очень красивое название. По-русски - система училась узнавать голоса сотрудников. А если что-то умеет узнавать, его почти всегда можно заставить подражать, если рядом достаточно грязи и бюджета.

Суханов медленно выдохнул.

- Кто имел доступ?

- По документам - аналитический блок и подрядчик. Угадайте, кто консультировал подрядчика по качеству данных.

Надя уже знала ответ, но всё равно дождалась, пока Морозов откроет карточку. «Северная трасса». Не как основной исполнитель, а как внешний эксперт по валидации наборов. Всё опять не кричало, а шептало правильными словами: качество, валидация, контроль, пилотный контур, ограниченный доступ. Чем чище звучала бумага, тем грязнее становилось внутри.

- Они могли собрать голос Суханова, - сказала она. - И мой тоже.

Морозов не ответил. Этого было достаточно.

Паша, стоявший у стены уже без прежней деревянной неподвижности, поднял глаза. С ним сегодня происходила странная вещь: чем больше доказательств того, что его использовали, тем меньше он пытался оправдаться. В нормальном деле подозреваемые говорили, спорили, суетились, объясняли, где были, кого видели, почему не могли. Паша молчал, потому что понял: каждое слишком живое оправдание только сильнее привяжет его к роли. Надя видела это и ненавидела не его, а ту конструкцию, которая заставила порядочное молчание выглядеть подозрительно.

- Запрос от моего имени на копию описи, - сказал он. - Его могли подтвердить голосом?

- Могли, - сказал Морозов. - Служебный ключ плюс голосовой контроль. Если оператор устал, если ночь, если внутренний номер, если тон уверенный, если фамилия знакомая. Человек сам дорисует подлинность. Мы все это делаем. Мозг ленивый, особенно в учреждениях после семи вечера.

- Оператор жив? - спросила Надя.

- Сейчас проверю.

Оператор оказался жив, но на больничном, с диагнозом, который Суханов прочитал молча и отложил. Рита потянулась к листу, увидела код и сказала, что панические атаки после ночных смен в закрытых центрах - не редкость, если людей держат на кофе, страхе и идиотских регламентах, но лучше всё равно поговорить. Суханов отправил за оператором двух людей, попросив не пугать, что в переводе с его языка означало «пугать аккуратно и с понятыми». Потом Морозов поднял журнал голосовых подтверждений.

Файл был. Маленький, двадцать две секунды, без нормального имени, привязанный к запросу Лазарева. Морозов сначала сделал копию, поставил хеш, потом включил через внешние колонки. Комната будто стала меньше.

Сначала прозвучал голос оператора, сонный, женский, раздражённый:

«Подтвердите запрос на выдачу цифровой копии описи КТ-17».

Потом мужской голос. Пашин. Почти.

«Подтверждаю. Лазарев Павел Игоревич. Служебная необходимость».

Паша не вздрогнул. Только мышцы у челюсти стали жёстче. Надя смотрела на его руки. Они лежали на столе открыто, ладонями вниз, как на допросе, где человек сам решил ничего не прятать.

- Это не я, - сказал он.

- Слышим, - сказал Морозов.

- Почему?

- Потому что у тебя на «служебная» микропауза перед «ж». Ты когда нервничаешь, чуть проглатываешь середину. А тут дикция как у учебного пособия для людей без жизни. Ещё дыхание вычищено. И шум комнаты не совпадает с заявленной геометкой. В управлении ночью гудит вентиляция на сорок девять герц, тут другой фон. Не доклад, а аудиоспектральный помойный букет, но для начала хватит.

Рита посмотрела на Морозова почти ласково.

- Когда ты говоришь про герцы, ты становишься похож на человека. Ненадолго, но страшно.

- Не отвлекайтесь, у нас ещё будет женский голос, - сказал Морозов и сразу пожалел, потому что Надя уже поняла.

Второй файл был привязан не к выдаче описи, а к подтверждению старого медицинского исправления, той самой суточной смерти в две тысячи двенадцатом. Формально тогда голосовой контроль не должен был применяться, но в кэше сохранилась отметка о ручном подтверждении. Морозов нашёл аудио через связанный идентификатор, долго сидел неподвижно, потом спросил:

- Включать?

Надя хотела сказать «да» сразу, но остановилась. Не из страха. Из уважения к тому, что сейчас в комнате будет звучать её голос, которого она не давала. У человека можно украсть деньги, документы, телефон, изображение, подпись, биоматериал; всё это мерзко, но голос занимал другое место, ближе к дыханию, к телу, к тем словам, которые произносишь не для протокола. Украсть голос означало не просто подделать подтверждение. Это значило зайти в горло и оставить там чужую руку.

- Включай, - сказала она.

Голос оператора был другой, старый, с помехами:

«Подтвердите корректировку статуса. Климова Надежда Александровна».

Пауза. Потом Надин голос, молодой, сухой, чуть уставший, очень похожий на тот, каким она тогда действительно говорила после травмы, когда запястье болело, а Суханов требовал ехать домой.

«Подтверждаю. Ошибка миграции. Запись закрыть».

Паша поднял глаза, и Надя впервые за день позволила себе посмотреть на него прямо. Не как на якорь, не как на подозреваемого, не как на человека, к которому опасно привыкать, а как на единственного в комнате, кто сейчас точно понимал, как звучит собственная кража. Между ними не было тепла. Была общая рана, аккуратно внесённая в журнал.

- Это не я, - сказала Надя.

Суханов ответил раньше всех:

- Знаю.

Она повернулась к нему резко.