Кира Резник – Объект наблюдения (страница 10)

- Когда создано правило? - спросила Надя.

Морозов открыл свойства. На экране появилось число. Четырнадцать месяцев назад. То же окно, что в карточке «anchor». До текущих дел, до Обводного, до Романова, до Гурьева, до того, как Паша стал для неё не просто фамилией в протоколе.

Суханов выругался коротко и старомодно.

- Кадры, - сказал он. - Поднимайте кадровый сектор. Кто тогда был на маршрутизации дел?

- Кулешова, - ответил Морозов. - Валентина Семёновна. Сейчас в архиве, полставки, три кота, давление, ненависть к электронному документообороту. Обожаю уже заочно.

Кулешову нашли через двадцать минут в архивной комнате на втором этаже, среди шкафов, коробок, папок с завязками и того непобедимого запаха старой бумаги, который держался в государственных учреждениях лучше любой секретности. Валентина Семёновна оказалась маленькой сухой женщиной с серебряной заколкой, толстыми очками и голосом, от которого у молодых сотрудников, вероятно, сами собой исправлялись служебные записки. Она выслушала Суханова, посмотрела на Пашу, на Надю, на распечатку правила и сказала:

- А я говорила, что этот модуль говно.

Суханов впервые за день почти улыбнулся.

- Валентина Семёновна, нас интересует не общая оценка, хотя я её разделяю. Кто инициировал маршрут Лазарева к Климовой?

- В системе стояла рекомендация. Не приказ. Такие рекомендации приходили из аналитического блока: кого на какое дело ставить, кого не ставить, где конфликт интересов, где нагрузка. Мы обычно проверяли руками, потому что аналитика ваша, извините, как внучкин муж: вроде современный, а на деле бесполезный и всё время просит обновиться.

- Эту проверяли?

Кулешова взяла распечатку, поднесла к глазам, потом отодвинула.

- Помню. Потому что фамилия Климовой была красным. Не в смысле срочно, а как особая пометка. Я тогда позвонила Суханову.

Суханов нахмурился.

- Мне?

- Вам. Вы не ответили. Потом перезвонил мужчина и сказал, что согласовано. Голос похожий, но я потом подумала, что не вы. Только потом. Тогда дел было много, у меня давление, внук в больнице, всё это ваше «поставить срочно, снять срочно, не задавать лишних вопросов». Я поставила Лазарева в резервный контур по Климовой. Через неделю пришло подтверждение, уже официальное.

Паша стоял очень ровно. Надя видела, что каждое слово входит в него, как тонкая металлическая стружка: не убивает, но остаётся.

- Мужчина назвал основание? - спросила она.

- Назвал. «Сопровождение внешнего следователя. Якорь не информировать». Я ещё подумала, что за идиотский термин, но у вас, простите, сейчас такие термины, что хоть святой водой журналы брызгай.

Морозов тихо сказал:

- Аминь.

Суханов забрал у Кулешовой старый журнал звонков, если его можно было так назвать: тетрадь в клетку, где она от руки записывала всё, что не доверяла системе. Там действительно была дата, время, пометка «Суханов? голос не тот», номер внутренней линии, «Лазарев - к Климовой, якорь, проверить позже». Проверить позже она не успела. Потом пришло официальное подтверждение, электронное, чистое, с подписью заместителя, который через месяц ушёл на повышение и сейчас, как выяснилось, работал в одном из межведомственных центров, связанных с тем самым Архивом.

- Почему не сказали тогда? - спросил Паша.

Кулешова посмотрела на него поверх очков.

- Молодой человек, если бы я каждый раз говорила, когда в системе что-то пахнет не тем, я бы не работала, а ходила с кадилом. Я записала. Вот она, бумага. Бумага, в отличие от ваших модулей, хоть не притворяется умной.

Надя неожиданно почувствовала к этой женщине почти нежность. Не тёплую, конечно; профессиональную, сухую, как благодарность к старому замку, который ещё держится, когда электронный пропуск уже сдал всех. Кулешова сохранила не ответ, а трещину. Иногда этого хватало, чтобы не умереть в гладкой версии.

Вернувшись в комнату цифровой безопасности, они наложили даты из тетради Кулешовой на таблицу Ершова. Совпало не всё, и именно это пугало сильнее полного совпадения: часть маршрута строилась заранее, часть корректировалась по живым событиям. Система не была всеведущей. Она не знала всего. Она смотрела, подталкивала, пересчитывала, использовала ошибки, как опытный следователь использует ложные показания. Паша не был агентом. Паша был выбранным направлением, человеческим кабелем, через который к Наде можно было подать ток или тепло - что окажется полезнее.

- Значит, Лазарев чист? - спросила Рита с экрана.

- Чистых здесь нет, - сказал Суханов. - Но по этому эпизоду он, скорее всего, инструмент.

Паша усмехнулся коротко, почти беззвучно.

- Спасибо. Давно мечтал стать процессуальным предметом.

- Не кокетничай, - сказала Рита. - Предметы хотя бы молчат.

Надя смотрела на таблицу. В строках было всё, что обычно казалось жизнью: случайное назначение, совместный выезд, разговор в коридоре, ночной звонок, больница, утренний кофе, отказ подпустить ближе, вот эта комната, где они сейчас стояли и пытались понять, есть ли у людей право на неподконтрольное чувство, если кто-то заранее внёс его в рабочую схему. Ей хотелось выдохнуть, потому что Паша не был виноват. Ей хотелось разозлиться, потому что это ничего не облегчало. Виновность была хотя бы чистой категорией. Использованность размазывала грязь по всем.

Морозов открыл третий файл из папки «anchor» - «resistance_note». Он не спросил разрешения, и Надя была ему за это почти благодарна. Иногда свобода выбора превращалась в лишнюю пытку.

Файл оказался не таблицей, а текстовым протоколом, коротким, без подписи. Дата создания - вчерашняя ночь. После уведомления «срок хранения: бессрочно». После того, как Паша был назван якорем. После того, как Надя решила держаться от него дальше.

«При раскрытии маршрута Лазарева ожидаются две основные реакции Климовой Н. А.: разрыв контакта для сохранения чистоты следствия либо усиление доверия через совместную угрозу. Оба сценария сохраняют связь. Разрыв повышает управляемость через вину Лазарева. Сближение повышает управляемость через защитную реакцию Климовой. Третий сценарий - совместная проверка маршрута без эмоционального решения - маловероятен». Ниже стояла служебная пометка: «наблюдать. Не вмешиваться».

Паша прочитал. Суханов прочитал. Рита в экране перестала шевелиться. Морозов тихо выругался и откинулся на спинку стула.

Надя почувствовала, как внутри на секунду появляется пустое место, чистое и страшное. Не потому, что система предсказала её. Потому что система оставила ей маленькую щель и назвала её маловероятной. Совместная проверка маршрута без эмоционального решения. Технически это было почти невозможно: люди не разбирают собственную боль стерильными инструментами, не ставят пломбы на доверие, не оформляют обиду актом изъятия. Но именно маловероятное иногда и было единственным живым выходом.

Она повернулась к Паше. Он смотрел не на неё, а на файл, и на лице у него было всё сразу: стыд за то, в чём он не виноват; злость на тех, кто сделал его функцией; усталость; и та самая человеческая готовность остаться, которую теперь нельзя было ни принять, ни отвергнуть без ощущения, что кто-то наверху поставил галочку.

- Лазарев, - сказала Надя.

Он поднял глаза.

- Да.

- Ты не остаёшься рядом. И не уходишь. Ты работаешь по маршруту как по улике. Со мной. При свидетелях. Без жестов, без кофе, без спасения, без «мы знаем». Понял?

Он кивнул. Не сразу, потому что, кажется, успел понять больше, чем она сказала.

- Понял.

- И если тебе захочется меня защитить, сначала проверяешь, кто этого хочет ещё.

- Хорошо.

Суханов посмотрел на них так, будто видел сразу двух идиотов, которые решили пройти между работающими прессами и ещё обсуждают технику безопасности. Но возражать не стал. Может, потому что сам не видел другого выхода. Может, потому что в тетради Кулешовой уже была одна пометка «голос не тот», и бумага, старая, клетчатая, нелепая, сегодня сделала для следствия больше, чем вся гладкая аналитика.

Морозов сохранил файл, распечатал копию, поставил отметку. Рита с экрана сказала:

- Биология по контрольному комплекту пойдёт долго, но быстрый осмотр подтверждает: женщина не Надя. Возраст близкий, группа крови та самая третья отрицательная, аппендикс удалён. По старому протоколу личность установлена цифровой сверкой без родственников. Очень удобно. Слишком удобно. И ещё - на одном снимке есть личный предмет.

- Какой? - спросила Надя.

Рита подвинула к камере фотографию, увеличенную с протокола. На серой ткани рядом с телом лежал маленький металлический брелок, облезлый, с круглой пластиной. Изображение было мутным, но буквы по краю читались: «Северная трасса». В центре - номер. Морозов увеличил кадр, сверил с таблицей Ершова и резко выпрямился.

- Это не номер сотрудника, - сказал он. - Это номер тестового профиля. У Ершова в таблице такой есть. Женщина из КТ-17 была не случайной погибшей. Она была первым носителем восстановления.

Суханов медленно положил ладонь на стол.

- Имя?

Морозов ввёл номер. Система старого кэша открылась почти сразу, будто ждала. На экране появилась карточка без фотографии. Фамилия, имя, отчество были скрыты полосой ошибки, но в строке «назначение» всё читалось чисто:

«Замещение Климовой Н. А. при отрицательном исходе первичного входа».