Кира Резник – Читатель (страница 2)

Она прочитала дальше.

«Мысль о Марии Климовой пришла не как воспоминание, а как запрет на воспоминание. Объект не удерживает образ матери дольше трёх секунд, если рядом нет служебной задачи. В бытовой среде запускается подавление. Предположительно: страх возвращения в материнский контур, усиленный после повреждения “Север-2”».

Вот здесь рука сама потянулась к телефону.

Надя остановила её на полпути. Не красиво, не героически. Просто положила ладонь на стол и прижала пальцы к клеёнке так сильно, что под ногтями заболело. Если сейчас позвонить Суханову, текст получит первый ответ. Если позвонить Паше - получит второй, более нужный. Если не позвонить никому - тоже ответ, только другой.

Она читала дальше.

«Климова считает, что молчание сохраняет субъектность. Ошибка. Молчание тоже является реакцией, если наблюдатель знает цену звонка».

Надя усмехнулась. Не громко. Почти без звука.

- Умные какие.

На втором листе текст менялся. Уже не описание утра, а что-то похожее на протокол чтения: короткие блоки, пометки, холодные глаголы.

«Объект: Климова Н. А.

Статус после возврата: не возвращена.

Якорная пара: разомкнута формально, остаточная привязка активна.

Основной способ воздействия: вина.

Страх: вторичен.

Злость: нестабильный защитный ресурс.

Точка входа: не тело, не документ, не цифровой след. Внутренний голос».

Надя почувствовала, как поднимается злость. Хорошая, рабочая, грязная. Не паника. Не обида. Не «как они смеют». Они смели всё уже давно. Смешно было удивляться в пятой книге своей жизни, что зло имеет доступ к стилю.

На третьем листе был один абзац.

«Читатель подтверждён. Объект сохраняет повествовательную устойчивость. Следующая проверка: внешнее событие с независимым телом. При сохранении реакции Климовой - открыть сессию второго уровня».

Ниже стояла строка, набранная другим шрифтом, крупнее.

«Сегодня в 14:30 она узнает, что Ракитин не упал сам».

Надя смотрела на фамилию и пыталась понять, знает ли она её. Ракитин. Не из старых дел Белова. Не из «Север-2». Где-то в боковой памяти всплыл усталый мужчина в очках, короткая переписка через Суханова, чужой материал о закрытых фондах, который тогда не дошёл до публикации. Лев Ракитин. Бывший журналист, потом автор расследований на маленьких площадках, потом никто, потому что «никто» было самым удобным статусом для людей, которые продолжают задавать вопросы без редакции за спиной.

Телефон зазвонил в 9:56.

Надя посмотрела на экран. Паша.

Она не ответила сразу. Не из игры. Из злости на текст, который уже поставил этот звонок внутрь своей логики. Один гудок. Второй. Третий.

Потом она всё-таки приняла вызов.

- Не приезжай, - сказала она.

Паша молчал долю секунды.

- Значит, уже надо.

- Я сказала не приезжай.

- Я услышал.

- И?

- И именно поэтому не обещаю.

Надя закрыла глаза. Вот это было хуже. Не потому, что он спорил. Потому что спорил не как держатель, не как якорь, не как правильный человек рядом с травмированной женщиной. А как Паша. Живой, упрямый, усталый, уже понимающий, что любое движение рядом с ней может быть прочитано, но всё равно не желающий отдавать своё право двигаться.

- Тебе Суханов звонил? - спросила она.

- Да. Сказал, бумага. Я спросил, где вы. Он сказал: «Дома, и, судя по голосу, собирается сделать что-нибудь разумное, то есть опасное». Я решил уточнить.

- Уточнил?

- Нет.

Она посмотрела на третий лист, на фамилию Ракитина, на чайную бирку в прозрачном пакете. Бирка была мокрая по краю, хотя пакет внутри был сухой. Мелочь. Очень живая мелочь. Кто-то пил чай, читал, правил, оставил след не из цифрового контура, а из человеческой комнаты.

- Паша, - сказала она. - Ты не едешь ко мне. Езжай к Суханову. Пусть поднимет Льва Ракитина. Бывший журналист, закрытые фонды, социальные программы, может быть, опека. Если он жив, найти и не пугать. Если мёртв...

Она замолчала.

- Я понял, - сказал Паша.

- Нет. Не понял. Не надо сейчас быть рядом со мной первым движением. Они этого ждут.

- А чего они не ждут?

Надя посмотрела на строчку: «злость: нестабильный защитный ресурс».

- Что я умею быть неприятной без пользы для себя.

Паша не ответил. В трубке был слышен улица, мокрые машины, чей-то голос, короткий скрип тормозов. Он уже был не дома, не в кабинете. Двигался.

- Вы прочитали текст? - спросил он.

- Да.

- Он про вас?

- Он думает, что про меня.

- Разница есть?

Надя снова усмехнулась. На этот раз почти по-настоящему.

- Ради неё и живём.

Она отключилась первой. Потом сняла весь пакет, листы, бирку, стол, часы, собственную руку рядом с текстом. Не потому, что это её успокаивало. Просто работа была единственным способом не отдать себя чтению целиком.

В 10:04 пришло сообщение от неизвестного номера. Без вложений. Всего одна строка.

«Вы уже начали отвечать правильно».

Надя положила телефон экраном вниз.

- Нет, - сказала она пустой кухне. - Это вы начали писать слишком рано.

Глава 2. Повествовательная устойчивость

Суханов приехал через сорок минут и принёс с собой не только Морозова, но и ту служебную злость, которая у него обычно появлялась, когда дело уже успело перешагнуть через ведомственные границы и теперь делало вид, что никакой границы не было. Морозов вошёл первым, с рюкзаком, перчатками и лицом человека, которого бумага оскорбила самим фактом существования. За ним - Суханов, мокрый воротник, глаза тяжёлые, губы сжаты. Паши не было. Надя отметила это раньше, чем успела запретить себе отмечать, и сразу разозлилась.

- Лазарев у меня, - сказал Суханов, словно прочитал её лицо.

- Я не спрашивала.

- Поэтому и отвечаю.

Морозов поставил рюкзак на стул, увидел пакет на столе, листы, чайную бирку, телефон экраном вниз и коротко сказал: