Кира Пент – Вне кадра (страница 18)

Я кивнула, ощущая, как внутри сжимается комок. Страх, вина, тревога – всё смешалось в один непроходимый клубок. Я понимала, что многое теперь зависит от врачей, но чувство ответственности не отпускало. Мгновения ожидания казались бесконечными, и я не могла ничего сделать, кроме как сидеть и тихо повторять себе:

«Держись, бабушка… всё будет хорошо… держись».

Каждая секунда проходила медленно, а я ловила себя на мысли, что, возможно, именно сейчас начинается тот момент, который изменит мою жизнь и сделает меня сильнее.

Несмотря на настоятельные рекомендации врачей пойти домой и отдохнуть, я так и осталась в приёмном покое. Я сидела на жёсткой скамье, держа руки сложенными на коленях, глаза постоянно скользили к двери, за которой исчезла бабушка. Минуты тянулись мучительно медленно, сердце то сжималось от тревоги, то словно подпрыгивало от малейшего звука.

Постепенно усталость взяла своё: плечи опустились, голова медленно наклонилась на грудь, глаза закрылись, и я заснула прямо на скамье, не замечая холодного воздуха и приглушённого света ламп приёмного. В моих снах мелькали вчерашние мгновения с Алексом, смех, поцелуй – всё переплеталось с тревогой и страхом за бабушку, оставляя странное, тяжёлое ощущение ожидания.

Свет утренних ламп приёмного пробился сквозь полупрозрачные шторы, и я почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.

– Девочка, просыпайтесь, – мягкий, но настойчивый голос врача заставил меня дернуться. – Пора домой. Бабушку пока нельзя навещать, она в палате под наблюдением, но вы скоро сможете её увидеть.

Я медленно открыла глаза, пытаясь понять, что происходит. Мир вокруг казался размытым, и только сейчас до меня дошло, что я действительно уснула на жёсткой скамье.

– Домой? – переспросила я, словно проверяя реальность. – Но… а бабушка?

– Состояние стабильное, – улыбнулся врач. – Она в безопасности, под наблюдением. Сейчас лучше, если вы немного отдохнёте, перекусите и наберётесь сил.

Я кивнула, но внезапно ощутила паническую пустоту в карманах. Телефон… нет, я оставила его в сумке на тумбочке дома. Сердце ёкнуло.

– Придётся ехать домой за телефоном… – прошептала я себе, сжимая кулаки, чтобы успокоиться. – Ладно… всего пару часов. Я вернусь, как только смогу.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и встала. Каждый шаг казался странно тяжёлым, но внутри возникло маленькое, тихое чувство уверенности: я вернусь, и всё будет под контролем. Даже если сейчас придётся оставить бабушку на какое-то время, я снова буду рядом.

Я не помню, как добралась домой. Кажется, мысли и тревога держали меня на автопилоте, а город за окном промелькивал будто сквозь туман. Слава богу, я хотя бы не забыла ключи.

Открыв дверь квартиры, сразу почувствовала пустоту. Она была тиха, словно задерживала дыхание, и в воздухе больше не пахло свежими блинами, как раньше. Тот запах, который всегда дарил чувство уюта и безопасности, исчез вместе с бабушкой.

Грусть снова ела меня изнутри. С каждой минутой, проведённой в тишине, её тяжесть становилась ощутимее, и я понимала, что даже несколько часов разлуки могут казаться вечностью.

Я села на край дивана и медленно начала собирать сумку, будто каждый предмет, который я кладу, помогал удержать хоть немного контроля над ситуацией. Сначала аккуратно положила ноутбук – он мог пригодиться, если захочу хоть чем-то занять голову или написать заметки, чтобы не сойти с ума от тревоги.

Затем достала телефон, проверила, что заряд полный, и положила его в отдельный карман, рядом с кошельком – на всякий случай. Деньги, документы, банковские карты – всё, что может понадобиться в экстренной ситуации, я собирала с лёгкой дрожью в руках.

Каждое движение было обдуманным, будто я готовилась к длительному сражению: ручки, блокноты, наушники – всё, что могло хоть немного скрасить долгие часы в приёмном или в коридоре. Сумка постепенно наполнялась, становилась тяжёлой, но внутри появлялось странное чувство безопасности: теперь, кажется, я готова была к тому, что придётся ждать, ждать и ждать, пока бабушка не придёт в себя.

Сегодня был понедельник, а это значило только одно – онлайн-уроки. Я глубоко вздохнула, осознав, что придётся уведомить преподавателей о своём отсутствии. С мыслью о предстоящем сообщении я начала искать телефон бабушки – он пригодится, чтобы написать короткую записку и объяснить, что меня не будет на занятиях.

Пальцы скользили по столу, проверяя все карманы и ящички. Сердце колотилось быстрее от тревоги: мне нужно было хоть как-то оформить своё освобождение.

Наконец я нашла телефон. Долго сидела, не решаясь написать. Слова застревали в горле, мысли путались – как объяснить, что произошло, не углубляясь в детали, и при этом не солгать. Внутри всё скручивалось узлом тревоги и чувства вины. Наконец, дрожащими руками набрала короткое сообщение: «Буду отсутствовать на онлайн-уроках сегодня. Обстоятельства вынуждают». Даже эти несколько слов дались с трудом, но хоть так я могла хоть немного взять ситуацию под контроль.

Я машинально положила телефон бабушки в сумку и направилась в больницу. По дороге даже не хотелось включать музыку или заходить в соцсети – мысли крутились в голове словно вихрь. Каждый светофор, каждый звук города казался лишним, отвлекающим от тревожного ожидания.

Когда добралась до больницы, сердце сжалось ещё сильнее. Медсестра встретила меня с мягкой, но серьёзной улыбкой:

– Она всё ещё не приходит в себя, – сказала она. – Мы делаем всё возможное, но пока рано говорить о стабильности.

Я кивнула, чувствуя, как внутри растёт смесь страха и бессилия. Снова сидеть в приёмном покое, снова ждать, снова молиться… Время словно растянулось, а тревога не отпускала ни на минуту.

Глава 15.Больничные будни

Я уже знала расписание этой больницы лучше, чем своё собственное. В шесть утра в коридоре начинали скрипеть колёса каталок, и мимо палаты проносили пациентов на процедуры. В семь появлялась медсестра с сухим «температуру меряем», в восемь – запах овсянки из столовой, который я ненавидела, хотя даже не пробовала её.

Каждое утро я встречала одинаково: с кружкой растворимого кофе из автомата. Его горечь жгла язык, но без него я бы, наверное, не выдержала. Потом сидела у кровати бабушки, рассказывала ей всё подряд – как будто она слышала. Говорила про новости, про сериалы, даже про погоду. Иногда пыталась шутить. Мне казалось, что, если замолчу, комната станет слишком мёртвой.

В обед я заказывала что-то простое: пиццу, суп, роллы. Курьеры уже знали меня в лицо, иногда даже кивали по-дружески. Еду я приносила в палату, разворачивала упаковку на стуле и ела прямо так, в тишине. Лишь капельница рядом тикала каплями. Запах томатного соуса или соевого соуса впитывался в белые стены, и я ловила себя на мысли: «А вдруг, если бабушка проснётся, она подумает, что я всегда так и жила здесь?»

Вечерами больница становилась другой. Шум стихал, медсёстры говорили тише, коридоры освещали только тусклые лампы. Я часто выходила к окну на лестничной клетке – там не было решёток, и можно было видеть город. Машины проносились, люди спешили по своим делам, где-то светились окна квартир. Я смотрела и чувствовала себя забытым призраком: у них жизнь идёт, а у меня замерла.

Ночью было тяжелее всего. Стул подо мной становился твёрже, тьма казалась гуще, а каждая капля в капельнице звучала как выстрел. Иногда я включала тихо музыку в наушниках, но чаще просто слушала, как работает аппарат у кровати бабушки. Этот звук держал меня в реальности.

Иногда медсёстры сочувственно смотрели на меня. Однажды одна даже принесла одеяло – тонкое, больничное, с запахом стиранного хлоркой белья. Но для меня оно стало подарком. Я завернулась и почувствовала, что меня хоть немного обняли.

Так проходили дни. Я перестала следить за собой – волосы всегда собраны кое-как, макияжем я не пользовалась, одежда мялась и пахла больницей. Я ловила взгляды людей в коридоре и понимала: они принимают меня за кого-то вроде больничной тени, девочку, которая давно здесь живёт. И, наверное, это было похоже на правду.

Иногда я думала, что больница меня поглощает. Время здесь текло как-то странно: утро сливалось с днём, день – с ночью. Я перестала отмечать календарь в телефоне, перестала считать, какой сегодня день недели. Всё, что имело значение, – это дыхание бабушки, её неподвижные руки и тихое мигание приборов.

У меня появились свои маленькие ритуалы. После обеда я всегда шла в коридор к автомату с шоколадками и чаем. Я брала что-то одно, возвращалась в палату, садилась на край стула и медленно ела, словно растягивала момент. Иногда хотелось плакать прямо в чашку, но я приучила себя держать лицо. Вдруг бабушка услышит и подумает, что я слабая?

Врачи говорили со мной редко. Они заходили, проверяли показатели, кивали и уходили. Я ловила каждое слово, будто это было пророчество. Иногда они говорили «стабильно», и от этого у меня сжималось сердце: стабильно – это значит ни лучше, ни хуже. Но почему-то в эти мгновения я чувствовала надежду.

Раз в несколько дней я мылась прямо в палате бабушки – в маленькой душевой кабине за занавеской. Вода текла ледяная, потом становилась кипятком, и обратно. Я смеялась сама с собой: «Больница решила испытать мою выносливость». Но после таких «душей» я чувствовала себя человеком, пусть и ненадолго. Волосы сохли прямо на стуле, одежду я гладила руками, надеясь, что складки разгладятся сами собой.