Кира Пент – Вне кадра (страница 19)

Я почти не общалась ни с кем. Иногда мимо проходили родственники других пациентов – они приносили цветы, корзины с фруктами, пакеты с домашней едой. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри рождается зависть. У меня не было никого, кроме бабушки. Ни друзей рядом, ни семьи. Только редкие уведомления в телефоне, на которые я не отвечала.

Только редкие уведомления в телефоне напоминали, что где-то там есть жизнь. Алекс писал, друзья что-то спрашивали, отмечали меня под постами. Я не отвечала. Сначала просто не хватало сил. А потом я поняла – не хочу.

Где-то внутри копилась злость. На себя – за то, что позволила себе отвлечься. За то, что позволила чужой улыбке и чужим словам увести меня в сторону, забыть, зачем я вообще жила все эти годы. Я должна была бороться за правду, должна была быть рядом с бабушкой… а вместо этого я смеялась, гуляла по ночам, позволяла себе чувствовать. И вот результат – бабушка лежит без сознания, а я глотаю кофе из автомата, будто это поможет заглушить вину.

Злилась я и на Алекса. Несправедливо, но ничего не могла с собой поделать. Если бы не он, не его внимание, не эти разговоры, не это странное чувство, которое росло между нами… я бы не потеряла бдительность. Я бы не дала бабушке переживать лишнего, я бы была рядом. «Если бы» – слова, от которых внутри всё горело.

И ещё я злилась на друзей. Не потому, что они были плохие, а потому что их смех и забота стали для меня ловушкой. Они отвлекали меня от того, что было по-настоящему важно. Любовь, дружба – всё это оказалось опасным, всё это стоило мне главного.

Я сидела на стуле в палате, смотрела на неподвижное лицо бабушки и чувствовала, как каждая мысль превращается в обещание. Никогда больше не позволю себе ослепнуть. Никогда не дам чувствам увести меня в сторону.

Но, как бы я ни убеждала себя, что во всём виноват он, в груди всё равно жила тоска. Я скучала по Алексу. По его голосу, по тому, как он умел рассмешить, даже когда мне было тяжело. Я злилась и одновременно ловила себя на мысли, что хочу услышать от него хотя бы одно сообщение: «Ты как?»

Я та ещё врунья. Прячу голову в песок, делаю вид, что всё из-за него, а на самом деле… я просто боюсь. Боюсь признаться даже себе, что он стал для меня чем-то большим, чем просто собеседник в сети.

Он не заслужил этого молчания. Он заслужил правду. Алекс был добр ко мне, он открылся – а я только строю стены и прячусь за ними. И от этого чувство вины лишь крепче давило, заставляя то и дело отворачиваться к окну, чтобы никто не видел, как по щекам бегут слёзы.

В порыве этих эмоций я не выдержала. Руки сами нашли ручку и листок, будто давно ждали этого. Я писала быстро, торопливо, не давая себе времени остановиться и стереть хоть слово. Каждая строчка была как выдох, как признание, которое я слишком долго держала внутри.

Когда остановилась – пальцы дрожали, а в груди было пусто и одновременно легко. Я сложила листок, аккуратно завернула его в конверт, прижимая к себе, словно это было что-то живое и хрупкое.

Я ещё не знала, как и когда решусь отдать его. Но знала одно – он должен будет прочитать.

А я пока займусь расследованием. Эта мысль кольнула во мне решимостью – бабушка спит, время тянется вязко, а я не могу просто сидеть сложа руки. Я придвинула к себе ноутбук, открыла крышку и, чувствуя тяжесть внутри, погрузилась в бесконечные страницы сайтов и социальных сетей.

Как же можно легко донести публике, что мама не такая уж и святая?

Каждый её снимок, каждая статья о «счастливой семье Харрингтонов» вызывали во мне злость и бессилие. Комментарии восхищённых фанатов жгли глаза: «идеальная пара», «пример для подражания», «настоящая любовь».

Я скользила по лентам новостей, искала зацепки, мельчайшие детали. Даже один неловкий комментарий, лишнее слово, случайный кадр могли стать трещиной в её безупречной витрине. Но пока я находила лишь гладко выстроенный фасад – тщательно отполированный, будто безупречный.

Внутри поднялась волна злости. Почему я должна молчать? Почему меня не существует? Почему у других есть право делиться, смеяться, плакать, а у меня – нет?

Я закрыла ленту и долго смотрела на пустой экран. Сердце билось быстро, будто я собиралась совершить преступление. Я коснулась иконки «создать новый аккаунт» – и тут же отдёрнула палец. Секунду сидела, боясь даже подумать, что могу на это решиться. Но потом, словно щёлкнуло внутри, я всё-таки нажала.

Имя пользователя. Я долго думала. Хотелось чего-то простого, без намёков, без раскрытий. «Никто». «Тень». «Голос_из_угла». В конце концов я набрала случайное сочетание букв и цифр. Никому не нужное, безликое. Пусть так.

Фото профиля. Я открыла галерею, пролистала свои редкие фотографии и сразу же закрыла. Нельзя. Ни одного намёка. Открыла папку с сохранёнными картинками. Закат над морем. Силуэт дерева. Чёрно-белый фонарь на пустой улице. Я выбрала фонарь – он был таким же одиноким, как я.

Остался последний шаг – первый пост. Я сидела с телефоном в руках и не знала, что написать. В горле застрял ком, пальцы дрожали. В голове вертелось одно: «Я никому не нужна». Но писать так прямо – слишком просто, слишком обнажённо.

Я набрала строчки:

«Иногда кажется, что тебя будто нет. Ты дышишь, смотришь, живёшь… но для других ты пустое место. Я устала быть пустотой».

Прочитала несколько раз, стерла, снова набрала. В итоге оставила так. Нажала «опубликовать» и замерла, словно совершила что-то непоправимое.

Экран снова стал пустым. Пост висел там, один-единственный, без лайков, без комментариев. Только я и мои слова, отправленные в никуда. И вдруг стало легче. Будто я разорвала невидимую плёнку вокруг себя и впервые вдохнула полной грудью.

Я спрятала телефон в карман, прислонилась головой к холодной стене и закрыла глаза. Впервые за много дней я почувствовала, что хоть немного вернула себе право существовать. Пусть никто не знает, что это я. Пусть это всего лишь несколько строк на экране. Но это было моё.

С этого момента я решила, что на этот аккаунт буду выставлять кусочки моего маленького расследования. Интернет полон следов её жизни, улыбок, интервью, статей. Я наблюдаю за ней со стороны, будто за чужой сказкой, в которой я родилась и из которой меня вырезали ножницами.

Я знала: если я начну копать, то рано или поздно нащупаю что-то, что не совпадает в её безупречном образе. Мелочи. Несостыковки. То, что обычные люди пропускают, а я вижу, потому что это касается меня.

Я открыла браузер, набрала имя матери. В поисковике высыпалось тысячи ссылок. Я выбрала одну – старое интервью десятилетней давности, где она рассказывала о «счастливом браке» и «невероятной любви всей жизни». Я читала строки и чувствовала, как внутри сжимается что-то острое. Я знала, что всё это ложь.

Сделала скриншот. Вырезала пару абзацев, оставив фразу: «Я никогда не предам человека, которого люблю». И выложила это в свой новый аккаунт с подписью:

«А что, если самые красивые слова часто принадлежат самым большим лжецам?»

Телефон дрогнул в руке. Я замерла, будто кто-то должен был сразу заметить, вскрыть, разоблачить. Но экран остался пустым. Пост висел тихо, как мой первый, никем не прочитанный.

Я чувствовала странное возбуждение. Это был риск. Маленький, крошечный протест, но он был моим. Я, которая всегда молчала, впервые осмелилась шепнуть правду – пусть даже спрятав её за маской анонимности.

Я решила: с этого дня буду собирать фрагменты. Старые статьи, случайные фотографии, странные совпадения. Всё, что, возможно, когда-нибудь сложится в картину. Всё, что хотя бы для меня подтвердит: я не сошла с ума, это действительно моя жизнь, моя история, даже если её вычеркнули.

Телефон снова оказался в моём кармане, но внутри будто зажегся маленький огонь. Я не знала, куда он приведёт, но впервые почувствовала, что у меня есть оружие – пусть и в виде пары строк текста и чужих вырезок.

Глава 16. Дом, в котором пусто

Я подошла к бабушкиной палате и тихо приложила ладонь к холодному стеклу двери. Это было похоже на прощание, хотя я сразу же себя одёрнула: нет, она ещё не умерла, она борется. Но внутри что-то требовало этого жеста – будто я должна хотя бы мысленно сказать ей «держись» перед тем, как уйду.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в груди. Бессонные ночи на жёсткой скамье в коридоре больницы начали сказываться и на моём здоровье: тело ныло, глаза резало от усталости, а мысли путались в узлы. Я поняла, что если не вернусь домой хоть на несколько часов, то сама свалюсь рядом с бабушкой.

Это было решение, от которого сжималось сердце, но выбора не оставалось. Я тихо прошептала:

– Я вернусь завтра, бабуль. Только потерпи…

И развернулась, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу.

Дом встретил меня тишиной и пустотой. В воздухе будто застыли эхо бабушкиных шагов и запах её пирогов, хотя его давно уже не было. Я прошла по знакомому коридору и с удивлением поняла, что впервые за долгое время чувствую себя здесь чужой. Словно стены стали выше, а комнаты – холоднее.

Я бросила сумку на диван и сразу достала ноутбук. Часть меня хотела просто упасть в кровать и забыться, но другая – более упрямая – знала, что именно сейчас я не имею права останавливаться. Моё «расследование» за это время неплохо продвинулось, и странным образом оно давало мне силы, которых не хватало даже для того, чтобы есть или спать.