Кира Монро – Твоя поневоле (страница 4)
АЙЛИН
Высокие двери гостиной для приёма гостей возвышалисьперед ней, их замысловатая резьба поблёскивала в тёплом свете хрустальнойлюстры. Айлин на мгновение застыла, чувствуя, как пульс гулко отдаётся в ушах,пока изнутри доносились приглушённые голоса и смех. Она сжала пальцы в кулаки,ногти впились в ладони — отчаянная попытка удержать бурю, бушующую внутри.
Под кожей кипела злость: горячая, беспощадная. Как тётя могла такпоступить? Из всех мужчин на свете она выбрала именно его, человека, о которомшептались с опаской, чьё имя само по себе вызывало дрожь даже у самыхмогущественных. Мужчину с лицом, изуродованным шрамами, и глазами, в которыхзастыла холодная решимость — взгляд солдата, а не гостя на приёме. И всё же подгневом, где-то глубоко, шевельнулось тревожное чувство.
Она прерывисто выдохнула, подняла подбородок и шагнула внутрь. Воздух былпропитан ароматом уда, роз и вина. Сквозь витражи струился тёплый свет, золотямраморные колонны и гладкие зеркальные вставки на стенах. Где-то за аркойзвенел смех: женщины в роскошных вечерних нарядах скользили по паркету, ихдрагоценности мерцали, отражаясь в позолоте и звоне бокалов. Из открытых окондоносился тихий шум Босфора; свежий ветер смешивался с благоуханием ладана ипряностей. Всё это ослепительное великолепие — отблески золота, зеркала, блескстекла — вдруг показалось ей душным. Напряжение в груди не отпускало, будтовместе с ароматами воздуха в зал проникла невидимая тяжесть.
Айлин с тревогой осматривала зал, вглядываясь в лица, свет, зеркала иотражения. Узнает ли она его с первого взгляда? Или просто почувствует тяжесть,то едва ощутимое напряжение воздуха, которое всегда сопровождает мужчин вроденего, чьё присутствие ощутимо, как вторая кожа?
Голос тёти прозвучал слишком радостно, прорезая её панические мысли:
— Ах, вот же она! Иди сюда, дорогая, кое-кто очень хочет с тобойпознакомиться!
У Айлин перехватило дыхание. Сердце колотилось о рёбра, пока она заставляласебя идти вперёд, чувствуя, как каждый шаг даётся всё труднее.
Она не знала, дрожат ли её руки от ярости или от страха.
Айлин всегда догадывалась, что тётя не питает к ней особой нежности, нотолько теперь, стоя посреди ослепительного великолепия особняка у Босфора,среди мерцания хрусталя и блеска золота, она поняла, насколько искусно та умелапрятать своё презрение. С улыбкой, тёплой настолько, что могла бы обманутьлюбого, тётя взяла её за руку и повела вперёд. Хватка была чуть крепче, чемследовало, а голос приторно мягким, словно пропитанным сиропом светскойлюбезности.
— Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить, дорогая, —произнесла она, и в её глазах сверкнуло нечто, чего Айлин не смогла распознать.
Затем, изящновзмахнув рукой с тонким золотым браслетом, тётя подвела её к женщине, стоявшейнеподалёку, женщине, в которой не было ни капли скрытого презрения, стольсвойственного её родственнице.
Женщина была высокой и эффектной, с уверенной осанкой, но без намёка наугрозу. Тёмно-зелёная шаль мягко спадала с её плеч, золотая вышивка мерцала подсветом хрустальных люстр. У неё было доброе лицо, а тёплые тёмные глазаизлучали неподдельное участие. Когда она улыбалась, эта улыбка озаряла всё еёлицо.
— О, машаАллах, ты ещё красивее, чем я представляла, — воскликнула женщина,обхватывая ладони Айлин своими. — Я столько о тебе слышала, джаным (дорогаямоя). Я — мать Эмира.
Айлин почувствовала, как что-то холодное осело у неё в желудке.
Одно лишь это имя вызвало неприятный озноб, пробежавший по позвоночнику. Намгновение она могла только смотреть на женщину, на эту мать, казавшуюся такоймягкой, доброй, полной тепла.
Айлин натянуто улыбнулась, вежливо кивнув, пока старшая женщина продолжалаговорить, и в её голосе звучала та особая радость, какую способна испытать лишьмать, встречая девушку, предназначенную её сыну.
— Эмир среди гостей, он будет здесь с минуты на минуту, — сказала она. Еёглаза блестели, когда она обводила взглядом зал, будто надеялась разглядетьсына среди толпы. — Он так хотел познакомиться с тобой, — добавила она степлом.
У Айлин перехватило дыхание. Волна тревоги прокатилась по венам, но онасохранила спокойное выражение лица, хотя сердце колотилось о рёбра сболезненной силой.
Тётя довольно хмыкнула:
— Видишь, Айлин? Всё встаёт на свои места.
Она едва осознавала, о чём идёт светская беседа, почти не замечала, какмать Эмира время от времени сжимала её руки, довольная, полная надежды. Айлин знала,что должна что-то сказать, улыбнуться шире, сыграть роль послушной, скромнойневесты… или, напротив, открыть женщине правду о настоящих мотивах тёти.
Но всё, о чём она могла думать, — это тяжесть имени, нависшего над ней,словно тень.
И вдруг, прежде чем она успела собраться с мыслями, лицо матери Эмира озарилось,когда та посмотрела куда-то за спину Айлин. В её голосе прозвучало неподдельноеволнение:
— Эмир!
Айлин обернулась: пульс сбился, дыхание перехватило. Она ждала, бояласьтого мгновения, когда их взгляды пересекутся. Но этого не произошло.
Мужчина, стоявший перед ней, излучал власть, уверенность и неоспоримоепритяжение. Его черты словно высекли из камня: резкие скулы, сильная челюсть,пронизывающие глаза, в которых горел тот самый огонь, способный поджечь весьмир. Тёмные волосы были уложены безупречно, придавая ему загадочности, ааккуратно подстриженная борода подчёркивала суровую мужественность его лица.
Шрам у глаза — неровная, бледная полоса на фонебезупречной кожи — напоминал след давнего сражения, немой шёпот опасности,таящейся в его взгляде. Он тянулся от самой брови, пересекал висок и спускался кскуле; по его неровной линии можно было догадаться, что эта рана из прошлого,быть может, глубокая и жестокая. Этот шрам не портил его внешность, напротив,делал её ещё выразительнее, добавляя ореол тайны и угрозы к его и без тоговнушительному облику.
Этот шрам — не просто след от раны. Это подпись, вечное напоминание омраке, прячущемся под безупречно сдержанной внешностью. Из-за него его называют«Лицом со шрамом», прозвищем, от которого веет страхом. Его произносятшёпотом, с опаской, словно само слово способно притянуть беду. Так говорят те,кто достаточно умен, чтобы держаться от него подальше.
Шрам делал его не просто красивым, он возвышал его над остальными, делалнедосягаемым. Одного его присутствия хватало, чтобы по спине любого пробежалхолодок, стоило лишь задержать взгляд на нём чуть дольше.
На нём был идеально сшитый костюм-тройка из чёрной ткани,сидевший так, будто создан исключительно для него. Он двигался с той увереннойграцией, что присуща людям, не требующим внимания, — оно само ему принадлежало. Плотнаяткань подчёркивала широкие плечи и узкую талию, выгодно очерчивая фигуру. Кипенно-белаярубашка и узкий чёрный галстук завершали образ, придавая ему ещё большестрогости и силы. Часы на запястье поблёскивали в мягком свете свечей, знаком его утончённого вкуса и внимания к деталям. И тот шрам, единственный изъян,лишь подчёркивал его совершенство.
Эмир вошёл в комнату и казалось, гостиная замерла: даже стены словно узналивес его присутствия. Но он не удостоил её взглядом. Его острый взгляд былприкован к матери, лицо оставалось мрачным, а челюсть — напряжённой отсдерживаемой злости.
Мать не дрогнула. Она встретила его взгляд с тихой мольбой в глазах, немымразговором, смысл которого Айлин не могла постичь.
Зал словно сжался, воздух стал плотнее, тяжелее, когда он сделал шагвперёд. Большинство гостей наблюдали за ним с плохо скрытым восхищением илизатаённым страхом. Некоторые женщины, особенно молодые, не могли отвести отнего взгляда. Айлин пару раз уловила перешёптывания, их восторг был слишкомочевиден. Но сам он оставался безразличен к вниманию, словно вовсе его незамечал.
И вдруг за его спиной она заметила ещё одну фигуру — Хакана, того самогомужчину, что сопровождал её несколько минут назад. Она даже не поняла, когда онисчез, но теперь была уверена: он уже успел рассказать Эмиру, как онанасмехалась над его внешностью.
В уголках губ Хакана мелькнула едва заметная ухмылка. Его пронзительныйвзгляд был устремлён прямо на неё, словно он знал нечто, чего не знала она,будто ждал именно этого мгновения. Он шёл на пару шагов позади Эмира, походкаоставалась расслабленной, но выражение самодовольства на лице заставило живот Айлинболезненно сжаться.
Контраст между мужчинами был разителен. Хакан явно получал удовольствие отпроисходящего, тогда как Эмир оставался мрачным и раздражённым.
Когда он наконец подошёл, не произнёс ни слова. Его взгляд задержался наматери чуть дольше, чем следовало, прежде чем он резко выдохнул, словно заставляясебя примириться с происходящим. Затем, с выученной холодной вежливостью,перевёл внимание на тётю Айлин и коротко кивнул — знак признания, лишённыйтепла.
И только после этого он посмотрел на неё. В тот миг, когда их взглядывстретились, Айлин захлестнула волна нервного напряжения, сжавшая горло, словноневидимая петля. Она слышала о нём задолго до этой встречи, шёпотом, в которомдрожал страх, в рассказах, пропитанных кровью и жестокостью. Говорили о егобезжалостности, о холодной остроте взгляда, о шраме — метке той тьмы, что онносил в себе. Она ненавидела его ещё до того, как увидела, взрастив ввоображении монстра в человеческом обличье. И теперь, стоя перед ним, поняла:она не ошиблась.