Кира Лалори – Путь в тени былого (страница 4)

Огромный, с темной шерстью, слипшейся от грязи, он стоял в нескольких метрах от крыльца, неподвижный, словно тень, вырвавшаяся из ночного мрака.

Его глаза – два жёлтых огонька, горевших в темноте, – смотрели прямо на меня, пронзая душу нечеловеческой, почти осязаемой силой. Лунный свет очерчивал его массивную фигуру, делая силуэт ещё более зловещим.

Я замер, не в силах отвести взгляд…

Пёс тоже не двигался, словно выжидал.

Но в тот же миг, когда пальцы крепче сжали ручку, он рванулся вперёд – бесшумно, стремительно, как вырвавшийся из цепей дикий зверь.

Его движения были неестественными, словно он не бежал, а скользил по воздуху.

Клыки блеснули в слабом лунном свете, шерсть вздыбилась, и я услышал зловещий, протяжный рык. Паника захлестнула меня, как ледяной поток, смывающий всякий намёк на самообладание, оставляя лишь животный ужас, пульсирующий в венах. С силой рванув дверь на себя, я захлопнул её и задвинул тяжёлый засов, вложив в это движение весь страх, что колотился в груди. Грохот дерева о косяк эхом разнёсся по дому, отозвался гулом в пустых комнатах, и в этот самый момент я проснулся, вырвавшись из липкой хватки ночного кошмара.

Приподнявшись на локтях, всё ещё тяжело дыша, я пытался унять сердце, что колотилось, как после бега. В комнате было тихо – за занавесками пробивался мягкий утренний свет, его слабые лучи рассеивались в пылинках, танцующих в воздухе. Небо уже светлело, солнце только-только вставало, окрашивая пространство в тёплые тона – его персиковые и золотые оттенки мягко ложились на деревянный пол и старенький комод в углу.

Я вытер пот со лба и глубоко выдохнул, пытаясь отогнать образ того пса с его дикими, горящими в темноте глазами. Смутное чувство тревоги сжимало грудь, будто невидимая рука удерживала меня на грани яви и кошмара.

Вдруг с кухни донёсся звонкий стук – кто-то громыхал кастрюлями, будто нарочно, чтобы разбудить меня. Звук был таким обыденным и живым, что я невольно расслабился, почувствовав, как тревога понемногу отступает. Накинув старую дедову кофту, и потирая глаза, я побрёл на кухню.

Головокружительный аромат свежесваренного кофе, поджаренного хлеба и чего-то ещё, похожего на запах поджаренного бекона, манил своей аппетитной симфонией.

На кухне хозяйничал Серёга. Он стоял у плиты, в мятой футболке, с растрёпанными волосами, и ловко орудовал лопаткой, переворачивая шипящий бекон. На столе высилась стопка тостов, рядом – тарелка с яичницей и запотевший кувшин вишнёвого компота. Аромат кофе из старой жестяной кофеварки заполнял кухню, смешиваясь с утренней свежестью, что тянулась из приоткрытого окна.

– О, проснулся! – обернулся он, заметив меня. – А я думал, до обеда будешь дрыхнуть. Садись, сейчас кофе налью.

Его голос был бодрым, а улыбка – как всегда, весёлая и чуть насмешливая. Я сел за стол, всё ещё пытаясь стряхнуть остатки сна.

– Ты ночью не вставал? – спросил я, сам не зная, зачем.

Серёга приподнял бровь и потянулся за кофейником.

– Не-а, спал как убитый. А что?

Я махнул рукой, не желая вдаваться в подробности.

– Да так, приснилось всякое.

Он поставил передо мной кружку с горячим кофе, и его аромат окончательно вернул меня в реальность. За окном щебетали птицы, солнце поднималось выше, заливая кухню светом.

– Надо идти Степаныча искать, а то он всё веселье пропустит, – улыбнулся Серёга, подмигнув мне.

– Случилось, может, что-то? – спросил я, отставив кружку. – Ты вчера говорил, что у погреба его видел?

– Ну, может, и не его видел, не знаю, – ответил он и, пожимая плечами, добавил: – Не переживай, найдём его.

Дед всегда оставлял запасной ключ под скрипучей половицей у крыльца – старая привычка, о которой знали только свои. Приподняв доску, я взял ключ из тайника и закрыл дом.

Мы вышли за калитку и двинулись по пыльной тропинке в сторону деревни.

С поля тянуло запахом клевера – едва уловимым, прохладным, как вздох земли после вчерашней жары. Вокруг раскинулась тишина, лишь где-то вдалеке лаяла собака да жужжали пчёлы, вьющиеся над цветами. Деревня встречала нас уютным теплом своих домиков, будто сошедших с картинки. Низкие деревянные заборчики, местами потемневшие от дождей, окружали аккуратные цветочные палисадники.

В некоторых пылали алые маки, их ярко-красные лепестки качались на тонких зелёных стеблях, словно языки пламени на ветру, в других густо росли бархатцы, чьи огненно-жёлтые соцветия источали терпкий аромат, смешиваясь с прохладной утренней свежестью. Рядом колыхались нежно-фиолетовые колокольчики, их хрупкие бутоны звенели на ветру, а среди них пробивались белоснежные ромашки с солнечно-жёлтыми сердцевинами, добавляя этому чудесному «букету» лёгкости и чистоты.

Между домами вились узкие тропинки, поросшие ярко-зелёной травой, переливающейся под солнечными лучами, словно шёлк, а кое-где виднелись древние колодцы с деревянными крышами, покрытыми пышным изумрудным мхом, в котором проглядывали тёмно-коричневые пятна земли и редкие алые пятнышки ягод, придавая им загадочный, почти сказочный облик.

Один дом, сложенный из потемневшего бруса, выделялся особенно: его палисадник был настоящим произведением искусства. Там росли кусты роз, усыпанные бутонами всех оттенков – от бледно-розового до густо-бордового, а рядом с ними вились клематисы, обвивая деревянную арку у калитки. Хозяйка, пожилая женщина в цветастом платке, копошилась неподалёку, подвязывая стебли. Она подняла голову, заметив нас, и приветливо махнула рукой. Я, не упуская случая, крикнул:

– Доброе утро, тёть Маша! Вы как розы, всё краше!

– Ой, Андрюша, скажешь тоже! – засмеялась она и, поправив платок, добавила: – Раз приехал, то в гости заходи и Николаю Степанычу привет передавай!

– Хорошо! – отозвался я.

Мы шли дальше, и я то и дело невольно замедлял шаг, наслаждаясь этой деревенской идиллией, где тишина и гармония природы сплетались в завораживающий покой. Солнце поднималось выше, заливая дома с их потемневшими от дождей деревянными стенами и палисадники, утопающие в пышной зелени вьющегося плюща и диких трав, мягким золотистым светом, который ложился тёплыми бликами на черепичные крыши и старые лавочки. В воздухе витал свежий аромат цветов, где лёгкие нотки утренней росы и смолистого запаха сосен смешивались с тёплым духом прогретой солнцем травы, окутывая всё вокруг лёгкой, почти осязаемой вуалью лета.

– Куда мы идём-то? – спросил я Серёгу.

Он как-то странно посмотрел на меня, а потом засмеялся.

– Так Степаныча искать идём!

– Где? – удивился я.

– Да есть у меня догадка одна, – опять опустив глаза, произнёс он и начал рассказывать:

– Зимой тут снега навалило, мы всей деревней его на санях в лес вывозили. Тогда и познакомились с мужиком одним, лесничим, он дом тут в наследство получил, когда баба Лена умерла. Хороший мужик был, спокойный, мы все с ним сдружились очень.

– Почему «был»? – тихо спросил я.

– Пропал он весною, – ответил Сергей. – Как раз, когда пожар случился у нас, событие же целое для деревни, суета постоянная была. А когда всё успокоилось, Егорыча и спохватились. Николай Степаныч переживал очень, всё ходил к нему, старался дом в порядке поддерживать, всё надеялся, что Егорыч вернётся.

– Надо же, – удивлённо произнёс я. – Но почему мне дед ничего не рассказывал?

– Волновать тебя, видимо, не хотел, – пожал плечами Серёга.

Так, болтая, мы потихоньку дошли до старого дома, который выглядел так, будто вот-вот развалится. Стоял он поодаль, за небольшим лесом, и с деревни его не было видно. Дом утопал в зарослях высокой травы, которая почти скрывала покосившиеся ступени крыльца. Его деревянные стены, некогда выкрашенные в тёмно-зелёный цвет, теперь облупились, обнажая серые, потрескавшиеся доски. Местами доски прогнили, а в некоторых местах зияли дыры, через которые внутрь проникал прохладный ветер. Ставни на окнах висели криво, некоторые из них были сорваны и валялись в траве, заросшей бурьяном. Крыша, покрытая старой, заросшей мхом черепицей, провисла, и казалось, что ещё одна буря – и она рухнет окончательно.

Мы осторожно поднялись по скрипучим ступеням, держась за шаткие перила, которые грозили отвалиться при малейшем прикосновении. Дверь, тяжёлая и массивная, была приоткрыта, словно кто-то недавно входил или выходил. При толчке она издала протяжный, зловещий скрип. Внутри нас встретил тяжёлый запах сырости, смешанный с чем-то едким – то ли плесенью, то ли чем-то ещё, что давно разлагалось в заброшенных углах. Свет, скудно пробивавшийся сквозь грязные, треснувшие окна, едва разгонял полумрак. Пыль толстым слоем покрывала всё: покосившийся стол в центре комнаты, несколько стульев с ободранной обивкой, шкаф с выбитыми дверцами. На полу валялись осколки стекла, обрывки пожелтевших газет и какие-то мелкие предметы, которые невозможно было разглядеть в тусклом свете. В углу комнаты виднелся камин, полный сажи и паутины.

– Не очень похоже на то, что дед присматривал за этим местом, – сказал я.

Серёга, шедший чуть впереди, остановился и крикнул:

– Николай Степаныч?

Его голос гулко разнёсся по пустому дому, но ответа не последовало. Я подождал несколько секунд, вглядываясь в тёмные углы, и тоже позвал:

– Дед?

Тишина.

Только старый дом поскрипывал, будто ворчал на наше присутствие, да где-то наверху что-то едва слышно шумело – может, ветер гулял в щелях, а может, осыпалась труха с прогнивших балок. Никаких других звуков не было.