Кира Лалори – Путь в тени былого (страница 3)

– Не надо, Андрюх, чёрт его знает, что тут Степаныч налил, – сказал он, качая головой.

– У тебя телефон с собой? Мой разбился… Давай деду наберём? – спросил я.

– Телефон… не с собой… – ответил Серёга, – пойдём лучше в дом, попробуем свечи найти.

Мы двинулись к дому, стараясь не наступать на тёмные пятна, и, подойдя к крыльцу, чуть не ослепли от внезапно вспыхнувшего внутри света.

Краткий миг надежды сменился разочарованием: деда дома не оказалось.

В доме всё хранило прежний уют, словно время щадило его, сохраняя тепло и покой. Гостиная, мягко освещённая тёплым светом старинной лампы с тканевым абажуром, оживала благодаря пылающему камину, в котором ярко горели дрова, потрескивая и отбрасывая золотистые блики на стены. Камин, сложенный из потемневшего от времени кирпича, был сердцем комнаты; на его широкой полке выстроились старые фотографии в резных рамках, пара бронзовых подсвечников и потёртая шкатулка для мелочей. Напротив камина раскинулся уютный диван с мягкой обивкой в тёплых бежевых тонах, покрытый клетчатым шерстяным пледом. Слегка примятые подушки, манили присесть и насладиться теплом огня.

Кухня, видневшаяся через арочную дверь, наполняла дом ароматами ванильной выпечки. В центре стоял массивный деревянный стол, накрытый вышитой скатертью, с керамической вазой, полной спелых груш, и блюдом с тёплыми булочками. Над плитой, где стоял пузатый эмалированный чайник, висели ряды медных кастрюль, поблёскивая в свете маленькой лампы. Полки вдоль стен украшали банки с домашним вареньем и пучки сушёных трав, а на подоконнике, задёрнутом лёгкими занавесками, зеленели горшки с базиликом и розмарином.

– Смотри, – улыбнулся Серёга и прошёл на кухню. – Степаныч тут что-то пёк!

По-свойски прихватив полотенце, он подошёл к печи и аккуратно, стараясь не обжечься, достал оттуда большую чугунную сковороду, на которой лежал испечённый хлеб. От румяной корочки поднимался лёгкий пар, он заполнял комнату пьянящим ароматом, пробуждая во мне чувство неудержимого голода. Только сейчас я понял, что за весь день почти ничего не ел.

В стареньком, тихо гудящем холодильнике нашлось домашнее сало и кувшин свежего молока. С горячим хлебом, прямо из печи, это было просто умопомрачительно вкусно. Серёга есть не стал – сказал, что со вчера у него крутит живот, скорее всего, из-за несвежего пирога с мясом, и просто сидел рядом, теребя край скатерти, расспрашивая про город.

Мы говорили, наверное, целую вечность, обсуждая всё, что можно: Серёга рассказывал о деревенских заботах, о том, как чинил старый трактор, который то и дело ломался, как заготавливал дрова на зиму, чтобы натопить печь в лютые морозы, и как помогал соседям с сенокосом, а я делился своей жизнью в городе, болтал о долгих лекциях в университете, где преподаватели иногда забывают, что такое краткость, о ночных посиделках с кодом, когда экран монитора становится вторым домом, о своих планах создать стартап, который, может, однажды перевернёт мир технологий, и о том, как порой скучаю по деревенской тишине, сидя в шумном городском кафе.

– Ждал тебя на Новый год, – сказал я, не переставая жевать, – ты же обещал приехать.

– Да как-то не срослось, – пробормотал он, пожав плечами. – Дел много было. – Он помолчал, глядя на кружку с недопитым чаем, а потом, будто решившись, добавил: – А весной у нас тут пожар был, знаешь? Баня наша сгорела, – он выдохнул и, потирая загорелую шею, будто прогоняя усталость, добавил: – Может, искра из печи, а может, что ещё… Там мой телефон в кармане куртки и остался…

Пытаясь осмыслить услышанное, я застыл на месте, чувствуя, как удивление пробежало холодной волной.

– Серьёзно? – удивился я. – Всё обошлось? Никто не пострадал? – я не мог остановиться, и задавал нелепые вопросы.

Серёга коротко кивнул, его лицо, обычно открытое и смешливое, на миг стало серьёзным.

– Ага, обошлось… – Он помолчал, будто подбирая слова, а потом добавил: – Степаныч помогал пожар тушить.

– Дед мне не говорил, – озадаченно протянул я и уставился в окно.

Какое-то время мы оба сидели молча.

– Не пойму, куда он пропал-то вообще, почему не встретил, мы же договорились накануне, что приеду… – продолжил я разговор, растерянно глядя на друга, – такое ощущение, что он прямо перед моим приходом ушёл, камин разжёг, даже хлеб в печи оставил…

Серёга, допив молоко, пожал плечами.

– Возможно, к мужикам в деревне пошёл, помочь с чем-то, – сказал он, зевая. – Давай спать ложиться, вдруг завтра Степаныч с утра с удочками заявится – не выспишься.

Мы разошлись по комнатам: Серёга устроился на диване в зале, а я пошёл в дедову спальню, где стояла его старая, но невероятно удобная кровать с продавленным матрасом и толстым шерстяным одеялом.

В прошлом году я тоже спал на этом самом диване, и каждое моё движение сопровождалось протяжным скрипом старых пружин. Дед, лёжа в своей комнате, не упускал случая подшутить надо мной. «Комары сильно кусаются?» – говорил он с доброй насмешкой, и я, посмеиваясь, отвечал, что дело не в комарах, а в диване, который, похоже, старше нас обоих. Вспоминая эти моменты, я невольно улыбнулся, оглядывая комнату: на комоде стояла старая жестяная банка, где дед хранил всякую мелочь, а у окна – его любимое кресло с цветастой подушкой, где он часами читал газеты.

В доме было тихо, лишь слабый скрип половиц под ногами нарушал тишину. Я зажёг настольную лампу, и её тёплый свет озарил знакомые стены, украшенные семейными фотографиями и вышитым рушником, который бабушка когда-то повесила над кроватью.

Я лёг, укрывшись тяжёлым одеялом, и прислушался. Из зала, где спал Серёга, не доносилось ни звука – ни скрипа, ни шороха. Видимо, комары его не тревожили, или он просто вырубился, едва коснувшись подушки.

Как только я закрыл глаза, волна воспоминаний унесла меня в те беззаботные дни, проведённые в нашем доме. В памяти всплыла картина: мы с Серёгой сидели за широким столом, заваленным фишками, кубиками и потрёпанными картами. Наши голоса переплетались в оживлённом споре, то и дело переходя в звонкий смех. Мы подшучивали друг над другом, хвастались победами, а порой затевали «дуэли», чтобы доказать, кто хитрее или удачливее.

Дед, сидя в своём выцветшем кресле у печи, с улыбкой следил за нашими проделками. Его взгляд, тёплый и чуть лукавый, будто говорил: «Ну-ну, посмотрим, кто кого». Иногда он бросал короткое: «Не жульничай, Серёга!» – и мы хохотали, зная, что дед всё видит. Но чаще он, отложив свою потрёпанную газету, начинал рассказывать. Его голос, низкий и размеренный, окутывал нас, как тёплое одеяло, уводя в его молодость.

Он делился историями, которые заставляли нас то смеяться до слёз, то замирать от восторга. Однажды он рассказал, как, будучи мальчишкой, решил покорить сердце девочки – нашей будущей бабушки, – прокатив её на велосипеде. Но, разогнавшись, не справился с управлением и угодил прямо в заросли крапивы. «Ох, как мы тогда чесались, – смеялся дед, – но она всё равно согласилась пойти со мной на танцы!» Мы с Серёгой хохотали, представляя деда, всего в красных пятнах, но с гордой улыбкой. Бабушка, услышав это из кухни, крикнула: «Да он потом неделю мне цветы носил, лишь бы я забыла тот позор!» – и её звонкий смех разливался по дому, как музыка.

В такие вечера дом будто дышал теплом. Пахло бабушкиным пирогом с вишней и травяным чаем, что дымился в наших кружках. Печь потрескивала, отбрасывая причудливые тени, а за окном тихо шелестели яблони. Мы сидели, впитывая каждое слово деда, и чувствовали себя частью чего-то большего – истории, что связывала нас с прошлым. Образы из дедовых рассказов и ласковая, умиротворяющая улыбка бабушки мягко укутывали душу, и я, растворяясь в их тепле, незаметно погрузился в глубокий, чарующий сон.

Разбудил меня странный шорох – тихий, но настойчивый, будто кто-то скрёбся в углу комнаты. Сначала подумал, что это просто воображение разыгралось в ночной тишине, но звук повторился, отчётливо пробиваясь сквозь мрак. Я лежал, вглядываясь в кромешную темноту, пытаясь убедить себя, что это просто старый дом оседает, издавая звуки, или ветер за окном, гоняя опавшие листья, стучал ветвями по стеклу. Но шорох стал отчётливее – резкий, пугающе ритмичный, словно острые когти царапали деревянный пол, выбивая медленный, зловещий ритм, который отдавался в груди холодной дрожью. Сердце заколотилось, пульс гудел в висках, заглушая все звуки, кроме этого упрямого скрежета.

Я медленно сел на кровати, ощущая, как влажная от пота простыня неприятно прилипла к спине. Собравшись с духом, я встал и на цыпочках двинулся к двери комнаты, стараясь ступать как можно тише. Она была приоткрыта, позволяя тонкому лунному свету отбрасывать на пол дрожащие тени, и я, стараясь не дышать, медленно выглянул. Диван, где спал Серёга, был пуст. Одеяло было небрежно скинуто на пол, будто кто-то в спешке или страхе сбросил его, подушка смята. Едва я, крадучись, вошёл в тёмную гостиную, как оглушительный грохот, словно что-то массивное обрушилось неподалёку, заставил меня вздрогнуть, а сердце болезненно сжалось от страха.

Порыв холодного ночного воздуха неожиданно ворвался через открытую входную дверь, обдавая меня ледяным потоком, пропитанным ароматом влажной хвои и далёким эхом ночного леса. Коснувшись ручки, чтобы закрыть дверь, и ощутив, как ледяной металл впивается в кожу, я заметил его… – того самого пса, которого видел на дороге, когда ехал сюда…