Кира Коэн – Кровавая Луна (страница 2)

Кабак «Под мостом» стоял в самом конце улицы, где брусчатка уже превращалась в гнилые доски, а раскидистые ветви плакучих ив даже днём скрывали от солнца. К слову, никакого моста рядом не было уже лет двадцать: развалился — а название так и прижилось.

Масляные лампы горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены, сплошь увешанные всякой мелочовкой: забытые вещицы, зловещая маска из вороньих перьев — подарок от заезжего гостя с запада; череп козла, оленьи рога, маленькие тряпичные фигурки, рисунки да записки от редких посетителей.

Популярностью заведение не пользовалось. Местные почти никогда не добирались сюда в своём длинном шествии, успевая вдоволь наесться пирогов с патокой и напиться сладким пуншем ещё по пути. Да и в обычные дни столы чаще пустовали.

Наверняка из-за неё.

В городе её прозвали «аджэ́». Старое словечко с далёких островов, которое привезли бывшие рабы много лет назад, когда Уиллоу Бэй ещё был крохотной деревушкой. Оно означало человека, внутри которого гнездилась сила, но не та, что была у жрецов и шаманов, а иная, тёмная. Сила, что сулит лишь порчу и непременно посеет несчастья. Спасибо матушке, которая не чуралась запретных практик, лишь бы не стареть, не скрывала этого, а напротив, выставляла напоказ и вела довольно разгульную жизнь, пользуясь неувядающей красотой и уводя мужей.

Стоило ли говорить, что в окрестностях Лу́ну, мягко говоря, не жаловали и старались обходить стороной.

Хозяин кабака один согласился принять её. Батист — добрейший мужчина в годах — чудом ещё не разорился и за работу платил не густо, но это уже больше, чем она могла надеяться. Да и принимать в качестве частичной оплаты выпивку девушка совсем не возражала. Главное не это, а то, что Батист, наверное, был единственным, кто не считал её чудовищем. Возможно, потому, что сам всегда старался видеть в людях лучшее, а возможно, из-за того, что она сделала для него.

Он был тогда совсем разбитый, а болезненные воспоминания о только что почившей жене терзали сердце каждую ночь. Он слышал её всюду: в завывании ветра в печной трубе, в скрипе половиц, в каждом шорохе.

Обычно Луна отказывала в подобных просьбах редких безумцев, решившихся на отчаянный шаг. Мёртвые пугали её до дрожи. Но Батист нравился ей, был с ней добр. Не в силах смотреть на застывшие в утомлённых глазах слёзы, она согласилась помочь, подарить ему последнее прощание с возлюбленной. Зная, что та смогла обрести покой, он смог найти его и сам. И с тех пор заменил ещё совсем юной девочке отца.

Дверь приоткрылась, брякнул колокольчик.

— Добро пожаловать!

Она подняла голову, но никого не увидела. По коже пробежал холодок.

Луна вздохнула и, наполнив кружку до краёв, поставила перед мужчиной, который сам уже практически лежал на стойке и разве что не похрапывал, но каким-то образом до сих пор ухитрялся пить. Кроме него, внутри только двое ещё сидели в самом углу: Густав — матёрый моряк с испещрённым шрамами и оспами лицом. Рядом — его приятель Эрвин — толстый, красный, с руками, что когда-то умело держали меч, а теперь лишь бутылку. Оба торчали тут с самого утра и в обед ещё устало спорили о «высоком», если судить по долетающим обрывкам разговора о смысле жизни. Лучшая стадия опьянения, по мнению Луны: убирать погром за такими обычно не приходилось. Теперь же кружка перед первым стояла пустой уже третий час, а он всё пытался высосать из неё хоть каплю. Второй же вовсю дрых с блаженной улыбкой за густыми усами.

— Эй, Лу! — раздался за спиной голос Батиста. — К тебе там посетитель!

Она ещё раз оглянулась на дверь, будто ждала, что кто-то всё же войдёт. Сквозняк. И всё. Луна развернулась и направилась в заднюю часть помещения.

Её крохотную каморку можно было назвать просторной кладовкой или очень маленьким кабинетом. В комнатушку влезали только стол, крупное плетёное кресло и два стула, но теснота даже шла на пользу гнетущей, давящей атмосфере. Вместе с многочисленными склянками, порошками, вязанками сухих трав и мелкими костями животных на полках. Это то, что и хотели видеть те, кто нет-нет да и заглядывал тайком. Кому от боли избавиться, кому ещё от какой хвори, а кто надеялся, что талисманы аджэ, пусть и опаснее, но посильнее обычных будут.

Внутри стоял густой запах ладана — не чистого, а жёсткого, привозного, с горькой нотой сандала и чего-то металлического. Луна жгла его вечерами, но всё равно чувствовала, что этого мало. Дыма никогда не хватало, чтобы отделаться от ощущения незримого чужого присутствия.

В комнате её ждал Олан. Все знали Олана как чудаковатого старого пьянчугу и бродягу. Поговаривали, у него имелся собственный дом, но никто никогда его не видел, как не видел и самого Олана за какой-либо работой, кроме попрошайничества.

На вид ему было лет сорок, иногда и все шестьдесят. Так сразу и не скажешь. Но глаза такие, будто он видел, как строили первые городские стены. Лицо испещряли морщины, нос красный, лопнувшие сосуды — следы многолетней дружбы с бутылкой. Потрёпанный сюртук висел на нём мешком; рубаха, когда-то белая, теперь могла бы слиться с грязной мостовой; штаны держались на верёвке, а заплатки были нашиты одна на другую. Сапоги на удивление блестели, и, пускай подошвы были уже надорваны, Олан обычно гордо называл их «мои парадные».

Местный бродяга не был из тех, кого сторонились. Наоборот, дети бегали за ним табуном: он показывал им фокусы и рассказывал байки то про великанов, то о маленьких волшебных существах, что живут под половицами и в тайне, когда все спят, помогают по хозяйству, если оставить им ложечку мёда. Взрослые тоже не брезговали подавать ему хлеб, сыр или монету, потому что «Олан безобидный, как старый пёс, только воняет крепче».

Сейчас же он сам на себя не походил. Сидел весь, как натянутая струна, руки беспокойно теребили потёртые штанины. Седеющие волосы, покрытые слоем пыли, торчали во все стороны, а дурной взгляд метался из угла в угол, пока не остановился на вошедшей девушке.

Луна молча упала в кресло, закинула обутые в тяжёлые сапоги ноги на край стола и отбросила за спину длинные чёрные волосы. Тихо брякнули бусины и металлические украшения, вплетённые в несколько тонких косичек под густой копной.

Всё так же молча, словно намеренно игнорируя гостя, она достала из тайника деревянную шкатулку. Внутри — несколько тонких скруток из кукурузных листьев, плотно набитых травами. Луна взяла одну, помяла в пальцах, а Олан теперь как заворожённый глазел на блестящие массивные кольца и кружевные узоры чернил на её руках.

Пламя поднесённой свечи осветило белое лицо. Луна прикурила, ненадолго задержала дым в лёгких, медленно выдохнула и только потом обратила свой взгляд к Олану.

— Чего хотел?

— Кошмары, Лу! Ужасные кошмары! Там, у реки, по всей мостовой! Каждую ночь… Завывают. Мёртвые! Как пить дать мёртвые стонут! Закрываешь глаза — и они тут как тут. Всюду! Тянут свои лапы, хотят схватить, вывернуть мозги наружу!

— А ты уверен, что не перепил? Горячку словил, вот и привиделось…

— Обижаешь! Я свою норму знаю. Да и ты ж меня знаешь, крошка Лу! Точнотебе говорю, поселилось там что-то! Донимает, спать не даёт. Третий день глаз сомкнуть не могу, — начал тараторить он, точно заведённый, но Луна оборвала его, выставив ладонь.

— Так, тсс! Стой! — Олан, как по команде, замер и притих. — Мы уже говорили об этом. Я таким не занимаюсь. Продать амулеты, намешать сбор — это можно. Ну, или карты разложить, если ты в подобное веришь, конечно… Клиентам нравится, особенно залётным, издалека, — равнодушно пожала плечами она, а затем, нахмурившись, продолжила: — Но то, о чём ты просишь…

— Пожалуйста, Лу! Я так устал! Не могу больше! Страх берёт — с ума схожу!

— Прости, приятель, но я милостыню не раздаю и даром не работаю, — усмехнулась она в ответ и сделала ещё затяжку.

— Так я же заплачу́!

Олан вскочил и принялся шарить по карманам на перевязи, выкидывая на стол дубовые пробки, горсть отполированных камней, смятый лист бумаги и пяток монет, отчего Луна рассмеялась в голос.

— У тебя столько нет, Олан. Перестань. Я бы всё равно не согласилась. Но вот, возьми лучше это. Обещаю, уснёшь как младенец, — улыбнулась она ему, протягивая одну из скруток. Олан уставился с недоверием.

— Т-т-точно поможет?

— Когда я тебя обманывала? Эй, это моё величайшее творение! Гибрид. Сама вывела! Пассифлора снимет тревогу, шлемник расслабит тело, а болотный шалфей очистит мысли. Стоит того, уж поверь. Но упрашивать не стану. Хочешь — бери, а нет — так проваливай ни с чем, — развела руками Луна и снова рассмеялась, когда Олан стремительно выхватил предложенное снадобье и, окрылённый, выскочил на улицу через заднюю дверь.

— Да! Чуть не забыл!

Его голова вновь показалась в проёме. Он неуклюже протиснулся обратно, отыскал среди вываленных на стол «богатств» комок бумаги, аккуратно расправил грязными пальцами и нетерпеливо застучал по выведенному рисунку. То была листовка с приглашением на ярмарку. Странствующая труппа из далёких земель в этом году добралась до Уиллоу Бэй и раскинула шатры как раз к празднику. Луна слышала, что народ был в восторге, а обычно пустующую поляну всю неделю наводняла толпа. Потому и не совалась туда сама, хотя, стоило признаться, любопытство так и подмывало глянуть всего одним глазком.