Кира Брайан – Идиллия да оладьи (страница 36)

В конце октября была зачистка в Ла-Шапель, откуда, по данным разведки, велся огонь. Это небольшая деревушка, казалось, совсем не испачкалась войной, и лишь небольшие кусочки этого кровожадного зверя разметались по деревне. Кровожадным зверем теперь стали они сами. Йозеф с группой других солдат врывались в дома и грубо их обыскивали, пока старики и женщины тихо плакали, стараясь не смотреть в лица солдатам. Йозефу хотелось броситься к ним, успокоить и убедить, что все в порядке, и они никому не причинят вреда. Он и сам пытался верить, что все они делают доброе дело и то, что происходило сейчас, – просто мгновение жестокости для вершения благородной миссии. А потом Йозеф постарался улыбнуться маленькому ребенку на руках матери, чтобы тот не заливался слезами и не смотрел на них так, словно они их сейчас убьют. Йозеф именно постарался, потому что давно разучился это делать в условиях войны. И когда он улыбнулся этому ребенку, его мать закрыла малышу лицо и отвернула к стене. Тогда-то он и понял, что совершенно неважно, будет он обыскивать дом или просто стоять в дверях – его все равно будут бояться, потому что теперь Йозеф – часть безжалостной машины. И, возможно, только в его голове Йозеф еще сохранил в себе часть прежней жизни. Возможно, со стороны в нем уже давно не осталось ничего стоящего, и остальные бездушные солдаты давно приняли его за своего, за очередного живого мертвеца и пушечное мясо, в котором ничего не осталось. После этого Йозеф старался не смотреть в невинные лица, которые еще не запятнала война, чтобы самому не стать тем, кто оставит на этих людях отпечаток. Он уже заражен, а у гражданских еще был шанс спастись от этой смертоносной бури.

Йозеф стал на шаг ближе к тому, чтобы причислить себя к тем, кого уже не спасти. Не было никакой разницы от того, что он видел влияние войны на других, ведь, возможно, таким образом, он просто не позволял самому себе заметить ее влияние на себя. Единственное, в чем был уверен Йозеф, – Эрих все еще чист и свят, несмотря на то, что успел замарать руки. Его взгляд все так же горел огнем, когда солдаты причиняли вред тем, кто невиновен, а кулаки сжимались, когда нужно было убивать. Йозеф подумал, что, пока жив Эрих, то и самому ему можно попытаться выжить. В этом была призрачная надежда на то, что у них все еще есть шансы.

Все изменилось, когда они оказались на поле после сражения. Это было широкое поле под Парижем, еще не успевшее остыть после боя. Земля, изрытая воронками, напоминала поверхность луны, заполненную мутной, красноватой водой. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным едкой смесью запахов: гари, разрывного заряда, пороха и сладковатого, тошнотворного душка разложения. Повсюду, в самых немыслимых позах, лежали тела в синих французских и серо-голубых немецких мундирах. Кое-где дымились обгоревшие остовы повозок и лафеты разбитых орудий. Словно гигантский ураган прошелся по этому месту, вырвав деревья, переломав технику и людей, а потом ушел, оставив после себя гниющую тишину, нарушаемую лишь далекими орудийными раскатами. Рота Йозефа получила приказ пройти через это поле и занять позиции на другой стороне. Но как только солдаты вступили на эту землю смерти, стройность колонны рассыпалась. Йозеф не сразу понял, что произошло. Сначала это выглядело как невинная забота об остатках после мертвецов. Солдат поднял с земли французский штык-тесак, сунул за пояс. Другой стащил с убитого офицера кожаный планшет. Но очень быстро это переросло в нечто иное, системное и методичное.

Йозеф увидел, как унтер-офицер, их собственный командир отделения, подошел к телу молодого французского лейтенанта. Без какой-либо ненависти или злобы, а с полной уверенностью и спокойствием он взял голову мертвого за волосы, откинул ее назад, засунул пальцы в рот, нащупал то, что искал, и резким движением вырвал золотой зуб, который блеснул на тусклом свете. От короткого и хрустящего звука по спине Йозефа пробежали мурашки, словно это ему в рот залезли грязные перчатки офицера и бесцеремонно лишили его зуба. Офицер бросил голову, и она глухо стукнулась о землю. Он протер трофей о мундир и бросил в кожаную суму, висевшую у него на поясе. Йозеф оглянулся. Унтер-офицер не был единственным, кто решил осквернить тех, кто уже пал в этой битве. Другие солдаты, словно рабочие на конвейере, обшаривали карманы, вытряхивали на землю письма, фотографии, носовые платки, вынимали кошельки, часы. Все, что не представляло ценности – личные, сокровенные вещи, – летело под ноги. Йозеф наступил на портрет молодой женщины, которая с улыбкой смотрела на него с промокшей и грязной карточки. Один из солдат снял с убитого каску и, придерживая голову коленом, быстрыми движениями стал срезать прядь густых и русых волос с виска. «На портянки», – хрипло пояснил он, встретив взгляд Йозефа. Рядом двое солдат ожесточенно дергали с ног мертвеца сапог. Труп, уже начавший разлагаться, был тяжелым и неподатливым, а солдаты все не унимались, словно не грабили, а боролись за жизни. Раздался отвратительный, влажный звук, и сапог, наконец, поддался, а нога в грязном носке неестественно вывернулась. Они перебрасывали карманные часы, как яблоко. Самое ужасное было в том, что он смотрел, но не видел лицо того, с кого они только что сняли эту вещь, ведь оно было обезображено шрапнелью. Солдаты словно пришли на рынок, а не оказались на кладбище других таких же солдат.

От этой картины тошнило и выворачивало наизнанку. Теперь это была не просто жестокость. Война превратила этих людей в безжалостных и жадных животных-падальщиков, которые набрасывались на трупы врагов и соотечественников, лишь бы поживиться. Они обирали мертвых людей, будто бы попали на пиршество, а не шли мимо уничтоженных земель и разлагающихся тел. Солдаты крали так обыденно и спокойно, словно в этом не было ничего предосудительного, а все происходящее вокруг давно стало рутиной. Йозеф обернулся на Эриха, надеясь встретить тот же ужас, что испытывал сам, но было пусто. Эрих смотрел на солдат отрешенно и спокойно, будто бы и сам поверил в рутинность этого. Йозеф не сразу поверил, понадеялся, что Эрих просто устал, всего лишь устал, а не потерял ту часть себя, которая мечтала о крахе этой системы. Именно эта часть Эриха помогала Йозефу выжить, именно благодаря ей он до сих пор дышал и частично сохранил рассудок. Но чем дольше Йозеф смотрел в пустые глаза Эриха, которые раньше внушали доверие и уверенность, тем сильнее понимал, что больше не узнает человека рядом с собой.

– Видишь? – тихо, хрипло и без единой эмоции произнес Эрих. – Цивилизация. Это ее истинное лицо. Мы сдираем с себя шкуру культурных людей, и под ней оказывается это. Голодное, жадное животное, которое видит в другом человеке лишь набор полезных вещей.

– Они ведь наши? Как они могут творить такое… – прошептал Йозеф.

– Наши? – Эрих горько усмехнулся. – Нет. Они – продукт этого. – Он обвел рукой все поле, усыпанное остатками людской жестокости. – Война не создает монстров, она лишь дает им законное право выйти на свет. И самое ужасное… – он наконец посмотрел на Йозефа, и в его глазах была бездонная пустота и холод, – что, проживи мы здесь достаточно долго, мы станем такими же. Это лишь вопрос времени.

В этот момент Йозеф понял, что Эрих, его последний оплот и надежда на светлое будущее, сломлен окончательно. В нем не осталось борьбы и осуждения, которые раньше разжигали пожар внутри Йозефа и дарили смысл нелепой жизни. Эрих просто говорил о том, что видел. И пусть это зрелище было омерзительным, Эрих был слишком пуст, чтобы злиться. Он лишь констатировал чудовищный, неопровержимый факт, и это осознание было страшнее, чем все увиденные до этого ужасы.

Теперь Йозеф ежедневно вглядывался в лицо Эриха, надеясь отыскать там хоть какие-то отголоски прежнего человека, который еще не продавился под натиском этой жестокости и кровожадности. Но ему так и не удалось найти того светлого парня, который читал Йозефу Шопенгауэра, словно Йозеф сам выдумал себе Эриха, а теперь столкнулся с суровой реальностью. Теперь ночами он думал не о том, как бы вырезать свои язвы, а о том, что, вероятно, скоро все станет еще хуже и Эрих сам станет одним из тех мародеров, которые грабили трупы. Верить в это не хотелось, но в голове сами по себе вырисовывались картинки. Йозеф ужасно сильно хотел поговорить с Эрихом, убедить хотя бы самого себя, что он просто устал, а не окончательно потерялся. Ведь если потерялся Эрих, то Йозефу останется совсем недолго.

Поговорить все никак не получалось из-за затяжных сражений около Парижа за деревню Бюзенваль. Три дня они вели бои за каждый дом и улицу, неся большие потери. Солдаты сражались на автоматизме, отодвинув эмоции и переживания еще дальше, но даже так были ужасно измотаны. Когда шквал непрекращающегося огня поутих, Эрих, Йозеф и еще несколько солдат их отделения получили приказ зачистить главную улицу деревни. Они двигались от подвала к подвалу, от проема к проему, под огнем снайперов. К полудню им удалось выбить французов из каменной фермы, превращенной в опорный пункт. Враг отступил, оставив на улице несколько тел. Наступила звенящая, ненадежная тишина, нарушаемая лишь далекими взрывами и стонами раненых. Йозеф кивнул Эриху на узкий переулок между двумя двухэтажными каменными домами. Их стенки покрыты шрамами от пуль и осколков, а под ногами валялся битый кирпич, щебень, гильзы.